Зеленоградо-Фирсановская эпопея или «совсем другая история»
И тут я приступаю к описанию одного из самых радостных и эмоциональных периодов моей жизни. Период этот был тесно связан с Зеленоградом, Фирсановкой и моей комсомольской деятельностью. Длился он неполных пять лет. Но все по порядку.
Мне не хочется повторяться, рассказывая еще раз о начале нашей с Александром Карязиным инженерной деятельности, а посему перейду сразу к описанию моих первых шагов на ниве общественной работы в Зеленограде и в НИИТМ в частности.
Пройдя ознакомительные встречи в лаборатории нашего института, в который мы с Александром были трудоустроены, я отправился, как и было предписано партийным регламентом, в Партийный комитет (Партком) НИИТМ, где и был поставлен на учет. В ходе собеседования Заместителем секретаря Парткома попросил меня зайти в Комитет ВЛКСМ и встать на комсомольский учет, что я и сделал незамедлительно. Дело в том, что молодые коммунисты, находящиеся на выборной комсомольской работе, имели на руках комсомольский билет и должны были состоять на учете в одной из первичных комсомольских организаций.
Комитет ВЛКСМ НИИТМ располагался на первом этаже здания завода, метрах в 50-ти от Парткома. Я всегда с легким трепетом входил под своды комнат, в которых располагалась моя родная организация. Не был исключением и этот раз. Подойдя к двери, я постучал, — никто не ответил. Тогда я повернул ручку, толкнул дверь и оказался в достаточно просторной комнате размером где-то в 25 кв. метров. По левой стене располагалось три письменных стола: один большой — Секретаря комитета ВЛКСМ, ну, а как иначе, второй поменьше — заместителя секретаря по организационной работе, ну и третий совсем небольшой для всех оставшихся замов. Посередине комнаты располагался длинный стол заседаний, покрытый, как и полагалось, плотной тёмно-зелёной скатертью. За этим столом проходили заседания Комитета ВЛКСМ предприятия. По правой стене в дальнем углу размещался сектор комсомольского учета, где находился внушительных размеров сейф, используемый для хранения комсомольских документов. Как и положено по инструкциям, сектор учета был отгорожен от остального помещения деревянной стойкой высотой по грудь среднему человеку. Что-то наподобие стойки администратора в современных отелях. Чуть ближе к выходу, с правой стороны стоял стол и большой двустворчатый шкаф. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать об обстановке представшей моему взору.
Приняв документы и поставив меня на учет, милая девушка-заведующая сектором учета, сообщила, что со мной хочет познакомиться зам. секретаря комитета по организационной работе. У меня не было причин отказываться. Обогнув стол под зеленым сукном, я очутился в указанном мне девушкой месте. Из-за стола порывисто поднялся молодой человек плотной комплекции с аккуратной короткой стрижкой, в недорогом, но хорошо сидевшем костюме. Его массивную шею туго стягивал галстук. Протянув руку, он представился — Леонид. Александр — бодро ответил я. Так и началась наша с Лёнькой дружба, длиною в жизнь, пока его смерть не разлучила нас.
Мне не хочется повторяться, рассказывая еще раз о начале нашей с Александром Карязиным инженерной деятельности, а посему перейду сразу к описанию моих первых шагов на ниве общественной работы в Зеленограде и в НИИТМ в частности.
Пройдя ознакомительные встречи в лаборатории нашего института, в который мы с Александром были трудоустроены, я отправился, как и было предписано партийным регламентом, в Партийный комитет (Партком) НИИТМ, где и был поставлен на учет. В ходе собеседования Заместителем секретаря Парткома попросил меня зайти в Комитет ВЛКСМ и встать на комсомольский учет, что я и сделал незамедлительно. Дело в том, что молодые коммунисты, находящиеся на выборной комсомольской работе, имели на руках комсомольский билет и должны были состоять на учете в одной из первичных комсомольских организаций.
Комитет ВЛКСМ НИИТМ располагался на первом этаже здания завода, метрах в 50-ти от Парткома. Я всегда с легким трепетом входил под своды комнат, в которых располагалась моя родная организация. Не был исключением и этот раз. Подойдя к двери, я постучал, — никто не ответил. Тогда я повернул ручку, толкнул дверь и оказался в достаточно просторной комнате размером где-то в 25 кв. метров. По левой стене располагалось три письменных стола: один большой — Секретаря комитета ВЛКСМ, ну, а как иначе, второй поменьше — заместителя секретаря по организационной работе, ну и третий совсем небольшой для всех оставшихся замов. Посередине комнаты располагался длинный стол заседаний, покрытый, как и полагалось, плотной тёмно-зелёной скатертью. За этим столом проходили заседания Комитета ВЛКСМ предприятия. По правой стене в дальнем углу размещался сектор комсомольского учета, где находился внушительных размеров сейф, используемый для хранения комсомольских документов. Как и положено по инструкциям, сектор учета был отгорожен от остального помещения деревянной стойкой высотой по грудь среднему человеку. Что-то наподобие стойки администратора в современных отелях. Чуть ближе к выходу, с правой стороны стоял стол и большой двустворчатый шкаф. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать об обстановке представшей моему взору.
Приняв документы и поставив меня на учет, милая девушка-заведующая сектором учета, сообщила, что со мной хочет познакомиться зам. секретаря комитета по организационной работе. У меня не было причин отказываться. Обогнув стол под зеленым сукном, я очутился в указанном мне девушкой месте. Из-за стола порывисто поднялся молодой человек плотной комплекции с аккуратной короткой стрижкой, в недорогом, но хорошо сидевшем костюме. Его массивную шею туго стягивал галстук. Протянув руку, он представился — Леонид. Александр — бодро ответил я. Так и началась наша с Лёнькой дружба, длиною в жизнь, пока его смерть не разлучила нас.
Далее я попытаюсь раскрыть образ моего друга Леонида Совцова (Артёмыча) через призму наших совместных деяний.
С минуты знакомства наши дружеские отношения развивались стремительно. Как будто само Провидение, показав нам путь друг к другу, спешило реализовать свой Вселенский план.
Уже к началу 76-го года мы чувствовали себя так, как будто были знакомы уже годы. Нас объединяло, не много не мало, как влечение душ.
Артёмыч знакомится с Карязиным и начинает часто бывать у нас на Даче и во многом благодаря нему и происходит появление на свет такого уникального, для того времени, феномена, как Фирсановские вечера. Но об этом чуть позже. А пока он активно привлекает меня к общественной работе. Отчетно-выборная компания в первичной комсомольской организации НИИТМ к моменту нашего знакомства уже закончилась, поэтому оказаться на выборной должности в Комитете ВЛКСМ я не мог. Но нет худа без добра. Год, когда я не входил в состав Комитета ВЛКСМ, оказался очень важным для меня, поскольку позволил, серьезно, не отрываясь на общественную работу, познавать азы инженерной деятельности.
Казалось всего год стажировки в качестве разработчика. Но, как показало время, знания, полученные в этот период, позволили мне в будущем разговаривать с инженерами-разработчиками на одном языке. Так было, когда я курировал работу группы советских специалистов на строительстве атомной электростанции «Жарновец» в Польше, так было и тогда, когда я руководил инновационными проектами в рамках сотрудничества с Фондом содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере, где Заместителем директора служил, Вы не поверите, мой дорогой друг Л. А. Совцов.
Здесь следует отметить, что нашему с Лёней сближению в немалой степени содействовал тот факт, что нас обоих с тянуло к культурно-массовой деятельности. Именно этим мы самым активным образом и занялись, практически сразу после нашего знакомства. И уже в конце декабря 1975 года мы подготовили и провели в актовом зале, подшефной нашему предприятию школе, Новогодний вечер отдыха для молодежи НИИТМ. Вечер удался. Даже очень удался. Колесо событий и слухов о нашем успехе закрутилось. Нас с Артёмычем начали привлекать к подготовке и проведению вечеров отдыха молодежи в другие комсомольские организации Зеленограда.
В марте 1976 года нас попросили организовать вечер, посвященный 8 Марта для молодежи Треста столовых г. Зеленограда. Нам как всегда не хватало артистов и я привлек к подготовке программы вечера и выступлению на нем моих институтских друзей Гарика и Ванечку. И мы «дали жару».
Я позволил себе выделить это мероприятие среди прочих потому что на этом вечере меня ожидала очередная судьбоносная встреча. Когда я, обалдев от безудержного веселья, царившего в зале, вышел на улицу «перекурить» ко мне подошел молодой человек и похвалив проводимую программу изъявил желание примкнуть к нашему коллективу. Этим парнем был никто иной как Серега Федькин. В тот момент и зародилась наша с Серегой дружба, и также длиною в жизнь, и также пока его смерть не разлучила нас. Рассказ о наших с ним отношениях — это «отдельная песня» и я приберегу ее на потом.
С минуты знакомства наши дружеские отношения развивались стремительно. Как будто само Провидение, показав нам путь друг к другу, спешило реализовать свой Вселенский план.
Уже к началу 76-го года мы чувствовали себя так, как будто были знакомы уже годы. Нас объединяло, не много не мало, как влечение душ.
Артёмыч знакомится с Карязиным и начинает часто бывать у нас на Даче и во многом благодаря нему и происходит появление на свет такого уникального, для того времени, феномена, как Фирсановские вечера. Но об этом чуть позже. А пока он активно привлекает меня к общественной работе. Отчетно-выборная компания в первичной комсомольской организации НИИТМ к моменту нашего знакомства уже закончилась, поэтому оказаться на выборной должности в Комитете ВЛКСМ я не мог. Но нет худа без добра. Год, когда я не входил в состав Комитета ВЛКСМ, оказался очень важным для меня, поскольку позволил, серьезно, не отрываясь на общественную работу, познавать азы инженерной деятельности.
Казалось всего год стажировки в качестве разработчика. Но, как показало время, знания, полученные в этот период, позволили мне в будущем разговаривать с инженерами-разработчиками на одном языке. Так было, когда я курировал работу группы советских специалистов на строительстве атомной электростанции «Жарновец» в Польше, так было и тогда, когда я руководил инновационными проектами в рамках сотрудничества с Фондом содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере, где Заместителем директора служил, Вы не поверите, мой дорогой друг Л. А. Совцов.
Здесь следует отметить, что нашему с Лёней сближению в немалой степени содействовал тот факт, что нас обоих с тянуло к культурно-массовой деятельности. Именно этим мы самым активным образом и занялись, практически сразу после нашего знакомства. И уже в конце декабря 1975 года мы подготовили и провели в актовом зале, подшефной нашему предприятию школе, Новогодний вечер отдыха для молодежи НИИТМ. Вечер удался. Даже очень удался. Колесо событий и слухов о нашем успехе закрутилось. Нас с Артёмычем начали привлекать к подготовке и проведению вечеров отдыха молодежи в другие комсомольские организации Зеленограда.
В марте 1976 года нас попросили организовать вечер, посвященный 8 Марта для молодежи Треста столовых г. Зеленограда. Нам как всегда не хватало артистов и я привлек к подготовке программы вечера и выступлению на нем моих институтских друзей Гарика и Ванечку. И мы «дали жару».
Я позволил себе выделить это мероприятие среди прочих потому что на этом вечере меня ожидала очередная судьбоносная встреча. Когда я, обалдев от безудержного веселья, царившего в зале, вышел на улицу «перекурить» ко мне подошел молодой человек и похвалив проводимую программу изъявил желание примкнуть к нашему коллективу. Этим парнем был никто иной как Серега Федькин. В тот момент и зародилась наша с Серегой дружба, и также длиною в жизнь, и также пока его смерть не разлучила нас. Рассказ о наших с ним отношениях — это «отдельная песня» и я приберегу ее на потом.
Известность наша росла. Нас продолжали приглашать для подготовки вечеров отдыха, а мы продолжали их организовывать. Но очень скоро нам стало тесно в рамках этой формы организации досуга молодёжи. Надо было менять парадигму. Чего мы не преминули сделать. И где-то в апреле этого же 1976 года на свет появилась Культурно-массовая комиссия (КМК) г. Зеленограда. Председателем ее стал Артёмыч, а я-его заместителем. Состав КМК утвердили на Бюро РК ВЛКСМ города, пожелали творческих успехов и обещали помогать.
Ох уж эта помощь. Сколько раз в жизни я повторял: «Товарищи не надо нам помогать, только не мешайте». А ведь мешали, да еще как мешали… Ну, а пока мы усердно взялись за работу и уже в мае того же года свет увидел первый городской конкурс вокально-инструментальных ансамблей «Зеленоградская Весна». Он проходил в ныне уже не существующем кинотеатре «Эра» и прошел на ура.
Надо сказать, что уже в те годы мы были неплохими организаторами и все проводимые нами мероприятия проходили практически «без сучка и задоринки». В следующем 1977 году мы с блеском провели второй конкурс «Зеленоградская Весна».
Но времена менялись. На смену такого рода конкурсам и танцам под вокально-инструментальный ансамбль шли Дискотеки. В основе первых танцевальных дискотек лежала музыка Диско. Диско — один из жанров танцевальной музыки, возникший в начале 70-х годов. Эпоха Диско была достаточно короткой. К нам в СССР она пришла к середине 70-х, чуть позже добралась до Зеленограда. Надо было иди в ногу с веком. Вот почему свою первую танцевальную дискотеку мы провели уже в 1978 году.
В это время мне, хоть и не регулярно, удавалось продолжать посещать московский музыкальный пятак в ГУМе. В одно из таких посещений, этого любимого мной места, произошла очередная судьбоносная встреча, встреча с моим, в будущем, большим другом Серёгой Каменцевым. Мы встретились под сводами ГУМа недалеко от ныне уже не существующего магазина Мелодия. Начали случайный разговор и уже на 3-м — 4-м предложении выяснилось, что он давно увлекается музыкой, что он окончил МИЭТ и жил в институтской общаге в Зеленограде. Этого было достаточно, чтобы наше знакомство продолжилось и переросло в дружбу длиною в жизнь, которая, Слава Небесам, связывает нас и сегодня.
Окончив МИЭТ Серёга некоторое время работал в одном из зеленоградских НИИ. Но судя по всему инженерная работа не входила в его долгосрочные планы. И как только представилась возможность, он её покинул. Вообще Сергей — человек творческий и непоседливый. А нашёл он себя, в то время, на музыкальном поприще, став одним из первых в Москве профессиональных диск-жокеев, устроившись на работу в Клуб табачной фабрики Дукат. Именно туда, спустя некоторое время после нашего знакомства, он и пригласил меня на премьеру своей первой тематической дискотеки. Насколько я помню, программа была построена на тексте повести Лескова «Очарованный странник» и сопровождалась музыкой группы Genesis из её альбома «And then There Were Three». Это была новая форма в дискотечном движении, когда на фоне музыки и чтении текста демонстрировались тематические слайды или фильмы. В данном случае это были слайды с репродукциями картин литовского художника и композитора Микалоюса Констатинаса Чюрлёниса. Программа поражала. Я был впечатлен настолько сильно, что решил написать свою тематическую дискотеку. Создал три. Первая, на музыку рок-оперы Иисус Христос суперзвезда. Вторая, на музыку Рика Вейкмана к альбому «Легенды и мифы о короле Артуре и рыцарях Круглого стола» с использованием текста книги Томаса Мелори «Смерть Артура». Для третьей текст написали мы вдвоём с Андреем Ковальчуком (Боцман), а музыку я надергал из разных музыкальных альбомов. Эта дискотека стала вершиной моего дискотечного творчества. История её создания была такова.
Ох уж эта помощь. Сколько раз в жизни я повторял: «Товарищи не надо нам помогать, только не мешайте». А ведь мешали, да еще как мешали… Ну, а пока мы усердно взялись за работу и уже в мае того же года свет увидел первый городской конкурс вокально-инструментальных ансамблей «Зеленоградская Весна». Он проходил в ныне уже не существующем кинотеатре «Эра» и прошел на ура.
Надо сказать, что уже в те годы мы были неплохими организаторами и все проводимые нами мероприятия проходили практически «без сучка и задоринки». В следующем 1977 году мы с блеском провели второй конкурс «Зеленоградская Весна».
Но времена менялись. На смену такого рода конкурсам и танцам под вокально-инструментальный ансамбль шли Дискотеки. В основе первых танцевальных дискотек лежала музыка Диско. Диско — один из жанров танцевальной музыки, возникший в начале 70-х годов. Эпоха Диско была достаточно короткой. К нам в СССР она пришла к середине 70-х, чуть позже добралась до Зеленограда. Надо было иди в ногу с веком. Вот почему свою первую танцевальную дискотеку мы провели уже в 1978 году.
В это время мне, хоть и не регулярно, удавалось продолжать посещать московский музыкальный пятак в ГУМе. В одно из таких посещений, этого любимого мной места, произошла очередная судьбоносная встреча, встреча с моим, в будущем, большим другом Серёгой Каменцевым. Мы встретились под сводами ГУМа недалеко от ныне уже не существующего магазина Мелодия. Начали случайный разговор и уже на 3-м — 4-м предложении выяснилось, что он давно увлекается музыкой, что он окончил МИЭТ и жил в институтской общаге в Зеленограде. Этого было достаточно, чтобы наше знакомство продолжилось и переросло в дружбу длиною в жизнь, которая, Слава Небесам, связывает нас и сегодня.
Окончив МИЭТ Серёга некоторое время работал в одном из зеленоградских НИИ. Но судя по всему инженерная работа не входила в его долгосрочные планы. И как только представилась возможность, он её покинул. Вообще Сергей — человек творческий и непоседливый. А нашёл он себя, в то время, на музыкальном поприще, став одним из первых в Москве профессиональных диск-жокеев, устроившись на работу в Клуб табачной фабрики Дукат. Именно туда, спустя некоторое время после нашего знакомства, он и пригласил меня на премьеру своей первой тематической дискотеки. Насколько я помню, программа была построена на тексте повести Лескова «Очарованный странник» и сопровождалась музыкой группы Genesis из её альбома «And then There Were Three». Это была новая форма в дискотечном движении, когда на фоне музыки и чтении текста демонстрировались тематические слайды или фильмы. В данном случае это были слайды с репродукциями картин литовского художника и композитора Микалоюса Констатинаса Чюрлёниса. Программа поражала. Я был впечатлен настолько сильно, что решил написать свою тематическую дискотеку. Создал три. Первая, на музыку рок-оперы Иисус Христос суперзвезда. Вторая, на музыку Рика Вейкмана к альбому «Легенды и мифы о короле Артуре и рыцарях Круглого стола» с использованием текста книги Томаса Мелори «Смерть Артура». Для третьей текст написали мы вдвоём с Андреем Ковальчуком (Боцман), а музыку я надергал из разных музыкальных альбомов. Эта дискотека стала вершиной моего дискотечного творчества. История её создания была такова.
В конце 1979 года я обратился к Андрею с предложением написать текстовую часть нашего будущего музыкального действа. Идея ему понравилась, и он создал Диско-Сказку. Но поскольку с комсомольской идеологией мой друг, мягко сказать, не дружил, произведение им созданное получилось «слегка диссидентским». Поэтому мне, как секретарю комитета ВЛКСМ НИИТМ, коим я в то время уже являлся, было «не с руки» выносить его на суд комсомольцев предприятия, для которых мы эту программу и делали. Пришлось браться за перо и «причёсывать» его труд. Сейчас я об этом жалею, но …
Когда «бессмертный труд» моего друга был цензурирован, встал вопрос о том, в каком помещении осуществить постановку этого, как мне представлялось, феерического представления. Актовый зал нашей подшефной школы, где я проводил свои предыдущие дискотеки, явно не подходил для реализации нашей задумки. Нужно было камерное помещение, которое бы позволило создать «сказочную» атмосферу. И такое помещение было найдено.
В августе 1979 года на работу в наш комитет комсомола в качестве Заведующей сектором учёта пришла Татьяна Мареева. Принимая её на работу, я и не мог предположить, что мы станем с ней близкими друзьями, а я в последствии ещё не раз буду иметь возможность приглашать и устраивать её на работу. Ну, а в то далёкое время она сыграла ключевую роль в поиске места для проведения нашей тематической сказки. Жила Татьяна в то время в посёлке Менделеево, недалеко от Зеленограда. Там располагалось предприятие ВНИИФТРИ — главный метрологический центр страны. В этом институте, вполне естественно, была комсомольская организация, в которой работала её подруга Евгения Дорофеева. Через неё мы и вышли на Секретаря комитета ВЛКСМ ВНИИФТРИ Дернова Сергея. Его комитету ВЛКСМ в пользование был передан подвал в одном из жилых домов посёлка. В комсомольской организации нашлись молодые ребята, которые из этого подвала сотворили свою сказку — молодежный клуб. Помещение клуба было с большим вкусом отделано деревом и украшено множеством изделий из макраме. Возглавлял этих ребят талантливый во всех отношениях человек — Анатолий Веденский. Этот сподвижник-зодчий совместно со товарищами совершенно бескорыстно и создал в этом подвале изумительный деревянный интерьер, подобный которому я не встречал нигде и никогда. К сожалению, я не был с ним знаком и, к несчастью, наша встреча уже невозможна, поскольку его уже нет на свете. Однако память о нём, как о человеке-созидателе навсегда останется в моём сердце. Потому, что меня всегда восхищали люди, которые своими бескорыстными деяниями украшают мир, заставляя поверить в прекрасное. Это настоящие зодчие мира. Спасибо им.
Благодаря нашим посредникам удалось достаточно быстро договориться о проведении дискотеки в стенах этого уникального места. Остальное было делом техники. А «техникой» мы заниматься умели. Да, мы были хорошими организаторами и неплохими авторами, и исполнителями. Но самое главное мы были отличной командой. И хотя состав её менялся, результат оставался неизменным. И сейчас мне хотелось бы сказать большое спасибо всем тем, кто совместно со мной создавал, организовывал и проводил эту и другие мои дискотеки: Андрею Ковальчуку, Марку Криворучко, Татьяне Мареевой, Мурату Абзалову, Ирине Толоконниковой и вспомнить безвременно ушедших от нас Александра Карязина, Ванечку Антонова, Игоря и Татьяну Левитиных.
Когда «бессмертный труд» моего друга был цензурирован, встал вопрос о том, в каком помещении осуществить постановку этого, как мне представлялось, феерического представления. Актовый зал нашей подшефной школы, где я проводил свои предыдущие дискотеки, явно не подходил для реализации нашей задумки. Нужно было камерное помещение, которое бы позволило создать «сказочную» атмосферу. И такое помещение было найдено.
В августе 1979 года на работу в наш комитет комсомола в качестве Заведующей сектором учёта пришла Татьяна Мареева. Принимая её на работу, я и не мог предположить, что мы станем с ней близкими друзьями, а я в последствии ещё не раз буду иметь возможность приглашать и устраивать её на работу. Ну, а в то далёкое время она сыграла ключевую роль в поиске места для проведения нашей тематической сказки. Жила Татьяна в то время в посёлке Менделеево, недалеко от Зеленограда. Там располагалось предприятие ВНИИФТРИ — главный метрологический центр страны. В этом институте, вполне естественно, была комсомольская организация, в которой работала её подруга Евгения Дорофеева. Через неё мы и вышли на Секретаря комитета ВЛКСМ ВНИИФТРИ Дернова Сергея. Его комитету ВЛКСМ в пользование был передан подвал в одном из жилых домов посёлка. В комсомольской организации нашлись молодые ребята, которые из этого подвала сотворили свою сказку — молодежный клуб. Помещение клуба было с большим вкусом отделано деревом и украшено множеством изделий из макраме. Возглавлял этих ребят талантливый во всех отношениях человек — Анатолий Веденский. Этот сподвижник-зодчий совместно со товарищами совершенно бескорыстно и создал в этом подвале изумительный деревянный интерьер, подобный которому я не встречал нигде и никогда. К сожалению, я не был с ним знаком и, к несчастью, наша встреча уже невозможна, поскольку его уже нет на свете. Однако память о нём, как о человеке-созидателе навсегда останется в моём сердце. Потому, что меня всегда восхищали люди, которые своими бескорыстными деяниями украшают мир, заставляя поверить в прекрасное. Это настоящие зодчие мира. Спасибо им.
Благодаря нашим посредникам удалось достаточно быстро договориться о проведении дискотеки в стенах этого уникального места. Остальное было делом техники. А «техникой» мы заниматься умели. Да, мы были хорошими организаторами и неплохими авторами, и исполнителями. Но самое главное мы были отличной командой. И хотя состав её менялся, результат оставался неизменным. И сейчас мне хотелось бы сказать большое спасибо всем тем, кто совместно со мной создавал, организовывал и проводил эту и другие мои дискотеки: Андрею Ковальчуку, Марку Криворучко, Татьяне Мареевой, Мурату Абзалову, Ирине Толоконниковой и вспомнить безвременно ушедших от нас Александра Карязина, Ванечку Антонова, Игоря и Татьяну Левитиных.
Мероприятие в менделеевском клубе прошло на ура. К сожалению, нам не удалось тиражировать эту программу. Это было первое и последнее представление нашей диско-сказки. Была и ещё одна музыкальная программа, которую мы провели практически тем же составом и с таким же успехом и размахом. Посвящена она была моим проводам на учебу в Академию внешней торговли в 1980 году. Но о ней я постараюсь рассказать в конце этой главы.
Ну, а пока зеленоградский водоворот событий 1976 года продолжал кружить нас, вовлекая в хоровод всё новых и новых товарищей. Продолжал обустраиваться и наш фирсановский быт. Самое главное мы с Сашкой свезли на дачу свою музыкальную аппаратуру и свершилась наша заветная мечта — мы могли слушать музыку на любой громкости и в любое время. Только те, кому не позволяли это делать долгие годы, меня поймут. Тем более, на какую бы мощность мы не включали звук нашей аппаратуры, бревенчатый фирсановский дом глушил его так, что уже непосредственно за окном дома не было слышно практически ничего. Мы никому не мешали. Восторг был неописуем. Мы часами наслаждались нашими любимыми записями, не переставая утопать в блаженстве музыкальной вакханалии.
Росло и число посетителей нашей с Александром скромной обители. Первый квартал 1976 года положил начало и, ставшим позднее очень популярными в узком кругу, фирсановским посиделкам. Сказать, когда впервые свершилось это таинство, не берусь. Следует отметить, что дефицит общения на свободной от предков территории в 70-е годы ощущался очень остро. Скажу больше, таких мест общения в Москве практически не было. Вот и тянулись наши друзья и знакомые со всех концов Москвы приобщиться к фирсановской вольнице.
Сначала тусовки были раз в месяц, в марте — раз в две недели, а к апрелю мы стали собираться еженедельно. Начинали, как правило, в пятницу вечером. В субботу был основной праздничный день, в воскресенье — пивное похмелье. Кого только не было на этих посиделках в то время: друзья, друзья друзей и просто малознакомые люди, а также их подруги. Всё прекратилось в июне с приездом родителей, которые как всегда проводили лето на даче. Имели право. В конце концов это была их собственность. Во многом это спасло наше с Шурой Карязиным здоровье и позволило поразмышлять над организацией наших будущих дружеских посиделок. А вернее принять судьбоносное решение о том, как сократить их количество и улучшить качество. Важную роль в определении формы нашего будущего общения с окружающим миром сыграл Лёнька Совцов. Он очень любил порядок во всём, но особенно он любил держать всё под контролем и не допускал самодеятельности. С его подачи в сентябре 1976 года мы объявили нашему окружению, что родители остаются в Фирсановке и дача временно недоступна. Конечно не всех это остановило, но основной поток, а вернее навал, прекратился.
Ну, а пока зеленоградский водоворот событий 1976 года продолжал кружить нас, вовлекая в хоровод всё новых и новых товарищей. Продолжал обустраиваться и наш фирсановский быт. Самое главное мы с Сашкой свезли на дачу свою музыкальную аппаратуру и свершилась наша заветная мечта — мы могли слушать музыку на любой громкости и в любое время. Только те, кому не позволяли это делать долгие годы, меня поймут. Тем более, на какую бы мощность мы не включали звук нашей аппаратуры, бревенчатый фирсановский дом глушил его так, что уже непосредственно за окном дома не было слышно практически ничего. Мы никому не мешали. Восторг был неописуем. Мы часами наслаждались нашими любимыми записями, не переставая утопать в блаженстве музыкальной вакханалии.
Росло и число посетителей нашей с Александром скромной обители. Первый квартал 1976 года положил начало и, ставшим позднее очень популярными в узком кругу, фирсановским посиделкам. Сказать, когда впервые свершилось это таинство, не берусь. Следует отметить, что дефицит общения на свободной от предков территории в 70-е годы ощущался очень остро. Скажу больше, таких мест общения в Москве практически не было. Вот и тянулись наши друзья и знакомые со всех концов Москвы приобщиться к фирсановской вольнице.
Сначала тусовки были раз в месяц, в марте — раз в две недели, а к апрелю мы стали собираться еженедельно. Начинали, как правило, в пятницу вечером. В субботу был основной праздничный день, в воскресенье — пивное похмелье. Кого только не было на этих посиделках в то время: друзья, друзья друзей и просто малознакомые люди, а также их подруги. Всё прекратилось в июне с приездом родителей, которые как всегда проводили лето на даче. Имели право. В конце концов это была их собственность. Во многом это спасло наше с Шурой Карязиным здоровье и позволило поразмышлять над организацией наших будущих дружеских посиделок. А вернее принять судьбоносное решение о том, как сократить их количество и улучшить качество. Важную роль в определении формы нашего будущего общения с окружающим миром сыграл Лёнька Совцов. Он очень любил порядок во всём, но особенно он любил держать всё под контролем и не допускал самодеятельности. С его подачи в сентябре 1976 года мы объявили нашему окружению, что родители остаются в Фирсановке и дача временно недоступна. Конечно не всех это остановило, но основной поток, а вернее навал, прекратился.
Одновременно мы ввели практику персональных приглашений на наши дружеские тусовки. Это, в скором времени, позволило сформировать костяк гостей присутствующих на фирсановских встречах. Он выглядел примерно так: Шура Карязин, Лёнька Совцов, Серёга Федькин и ваш покорный слуга. Все мы жили в Зеленограде и собраться нам не было никаких проблем. Помимо этого, в «близкий круг» входили наши друзья из Москвы: Андрей Ковальчук, Игорь Афанасьев, Димка Филюшин, Игорёк Левитин, Ванечка Антонов, мой брат Володя Филатовский и Юрий Рябцев. Вот те люди, которые в разных конфигурациях (составах), собирались на фирсановской даче какое-то время. Но «ничто не вечно под Луной».
В 1977 году на школе комсомольского актива г. Зеленограда в ходе конкурса команд, представляющих предприятия нашего города, на сцену поднялся небольшого роста, плотного телосложения молодой человек с изящной бородкой, в очках с оправой «Макнамара» и с гитарой в руках. Он спел, ставшую потом очень популярной в Фирсановке, и не только, песню «Аэропорт». Спел так, что мы переглянулись с Лёнькой Совцовым и пошли с ним знакомиться. Так на фирсановской даче появился Александр Любавский.
В конце 1977 года на работу в НИИТМ пришёл по распределению из МАИ молодой экономист Андрей Богза. Придя в комитет комсомола для постановки на учёт, он вскоре стал бывать там часто и очень быстро стал «своим». Приняли мы его и в наш фирсановский коллектив, где без его песнопений вскоре не обходилась ни одно наше сборище.
Осенью 1978 года, после сакральной встречи в ГУМе, к нашему дружному коллективу присоединился Серёга Каменцев. Примерно в это же время на даче всё чаще стал появляться Марк Криворучко, работавший уже в то время освобожденным заместителем Секретаря комитета ВЛКСМ нашего предприятия. Последним по времени, но не по значимости, в фирсановскую обитель был принят Мурат Абзалов. В таком составе, в разных сочетаниях мы и встречались в гостеприимном фирсановском доме. Это не значит, что собирались только вышеперечисленные. Заезжих было много. Иногда даже слишком много. Можно однозначно сказать, что меньше десяти человек под сводами моего старого «особняка» собиралось крайне редко.
Постепенно сформировались и ритуалы наших встреч. Начиналось всё в пятницу. Съезжались самые близкие и самые нетерпеливые. Первыми, как правило, приезжали мы с Лёнькой Совцовым. Затарившись в Зеленограде всем самым необходимым (прежде всего спиртным), мы с тяжелыми сумками на родной 7-ке (единственном автобусе, который ходил из Зеленого города до Фирсановки) добирались до ближайшей к даче остановки. Откуда, где-то пол километра, шли пешком. И вот «родные пенаты». Разгружаемся. Безотлагательно прячем часть спиртного, чтобы не выпили всё сразу. Раздвигаем стол, расставляем посуду, режем варёную колбасу и дешёвый сыр, варим картошку или вермишель, открываем банки с маринованными огурцами и помидорами, ну и, конечно, раскладываем в большие тарелки квашенную капусту, о которой Шура Карязин любил говорить: «И на стол поставить красиво, и съедят не жалко». Ни свежей зелени, а тем более свежих помидоров и огурцов не было и в помине. В качестве горячего мясного ожидались сосиски, которые сначала просто варились, но после того, как дачу посетила Наташа Коляда — Зам. секретаря райкома комсомола по идеологии, их начали жарить, надрезая ножом с двух сторон.
По редким праздничным дням покупалась утка второй категории (не хватало денег на утку первой категории, не говоря уже о курице любой категории). В моём понимании утка второй категории эта та, которая померла своей смертью, но может быть я ошибаюсь. Вообще-то, кто особо думал о закуске в то время. Самое главное было не промахнуться с выпивкой. Это уже дело серьёзное. Купить много — все перепьются и «упадут». Праздник будет скомкан. Купить мало — тоже беда. Недовыпивший гость на даче — человек злой. Неудовлетворенный, он либо ищет и находит заначку, либо ищет деньги, чтобы бежать в магазин. И то и другое создает атмосферу, мягко говоря, нервозную.
Случаи, связанные с нехваткой спиртного, были курьезные. У моего папы было высокое давление. Ему посоветовали рецепт — настойка чеснока на спирте. Пить надо было по две капли настойки на стакан воды зажмурив глаза и заткнув нос. Шутили — чтобы избавиться от назойливого гостя, достаточно было открыть бутылку с этим зельем и поставить её на стол. Примеривались мы к этой бутылке многократно в моменты явной нехватки спиртного. Но только понюхав настойку, сразу прятали её обратно в чулан, где она и стояла годы. Однажды наступила полная засуха. Гарик Левитин, который приехал поздно и опоздал к главной части праздника, негодовал. Время было позднее, магазины были закрыты, все смирились с неизбежным и уселись за ломберный стол с картами. Затих и Гарик. Наверно заснул, подумали все, но не тут-то было. В ту ночь он, как оказалось, добрался до той самой бутылки с гремучей смесью. Меня не было на том фирсановском празднике. Иначе бы я не позволил Гарику вкусить этот «запретный плод» и не допустил бы ситуации, которая возникла в результате этого.
Вообще надо отметить, что после моей свадьбы я стал значительно реже бывать на наших фирсановских встречах. Поскольку я не присутствовал на этой встрече, что было далее рассказал мне очевидец — Серёга Каменцев, когда мы с ним в 2021 году сидели в ресторане в городе Сочи на берегу Черного моря. Серега вспоминал: «Неожиданно в дверях комнаты, в которой шла карточная баталия появился бледный Гарик и слегка заикаясь заявил, что он там немного наблевал в предбаннике и не поможет ли ему кто-нибудь убраться. Желающих не нашлось. Обиженный Гарик ушёл. Вернулся он через несколько минут и явно недовольный снова предложил ему помочь. Игра была в самом разгаре, поэтому его быстро послали туда, куда посылают в таком случае. Он исчез, не задавая больше вопросов. Игра закончилась под утро. Гарика конечно никто не искал. Утром, когда хватились нашего героя, то нашли его на втором этаже лежащим в обнимку с полупустой бутылкой чесночного зелья. История закончилась тем, что виновник произошедшего пол дня драил предбанник, который крепко испачкал».
С тех пор, памятуя о случившемся, Гарик с вечера прятал выпивку. При этом часто напрочь забывая место, в котором он её спрятал. И не мудрено, что даже спустя годы я находил совершенно в неожиданных местах бутылки, спрятанные нашим любителем заначки.
После того, как предварительная подготовка к застолью заканчивалась мы вдвоём с Артёмычем (а иначе никто Лёньку Совцова на даче и не называл) присаживались к столу и позволяли себе расслабиться, выпивая первый тост, который был краток: «Ещё тихо». Без тостов в Фирсановке практически не пили. Другое дело, далеко не каждому удавалось произнести свой тост до конца. Не давали. Более того, надо было три раза подумать перед тем, как произнести какую-либо фразу, сопровождающую тост. Бражники были остры на язык и беспощадны к говорящему. Любая заминка сопровождалась язвительными замечаниями, неприкрытым сарказмом и желчными шутками, что часто окончательно сбивало тостующего с толку. Он терял ритм, начинал путаться в «показаниях», отвечая не впопад на нападки нетерпеливых собутыльников, поднявших бокал (стакан) c живительной влагой и желающих быстрее выпить. Да, как сказал бы Гоголь: «Редкий гость имел возможность договорить своё пиршественное слово до середины». Единственный тост, который принимался, выслушивался до конца и выпивался под одобрительные крики собравшихся, был тост за моего деда Александра, построившего Фирсановскую дачу.
В 1977 году на школе комсомольского актива г. Зеленограда в ходе конкурса команд, представляющих предприятия нашего города, на сцену поднялся небольшого роста, плотного телосложения молодой человек с изящной бородкой, в очках с оправой «Макнамара» и с гитарой в руках. Он спел, ставшую потом очень популярной в Фирсановке, и не только, песню «Аэропорт». Спел так, что мы переглянулись с Лёнькой Совцовым и пошли с ним знакомиться. Так на фирсановской даче появился Александр Любавский.
В конце 1977 года на работу в НИИТМ пришёл по распределению из МАИ молодой экономист Андрей Богза. Придя в комитет комсомола для постановки на учёт, он вскоре стал бывать там часто и очень быстро стал «своим». Приняли мы его и в наш фирсановский коллектив, где без его песнопений вскоре не обходилась ни одно наше сборище.
Осенью 1978 года, после сакральной встречи в ГУМе, к нашему дружному коллективу присоединился Серёга Каменцев. Примерно в это же время на даче всё чаще стал появляться Марк Криворучко, работавший уже в то время освобожденным заместителем Секретаря комитета ВЛКСМ нашего предприятия. Последним по времени, но не по значимости, в фирсановскую обитель был принят Мурат Абзалов. В таком составе, в разных сочетаниях мы и встречались в гостеприимном фирсановском доме. Это не значит, что собирались только вышеперечисленные. Заезжих было много. Иногда даже слишком много. Можно однозначно сказать, что меньше десяти человек под сводами моего старого «особняка» собиралось крайне редко.
Постепенно сформировались и ритуалы наших встреч. Начиналось всё в пятницу. Съезжались самые близкие и самые нетерпеливые. Первыми, как правило, приезжали мы с Лёнькой Совцовым. Затарившись в Зеленограде всем самым необходимым (прежде всего спиртным), мы с тяжелыми сумками на родной 7-ке (единственном автобусе, который ходил из Зеленого города до Фирсановки) добирались до ближайшей к даче остановки. Откуда, где-то пол километра, шли пешком. И вот «родные пенаты». Разгружаемся. Безотлагательно прячем часть спиртного, чтобы не выпили всё сразу. Раздвигаем стол, расставляем посуду, режем варёную колбасу и дешёвый сыр, варим картошку или вермишель, открываем банки с маринованными огурцами и помидорами, ну и, конечно, раскладываем в большие тарелки квашенную капусту, о которой Шура Карязин любил говорить: «И на стол поставить красиво, и съедят не жалко». Ни свежей зелени, а тем более свежих помидоров и огурцов не было и в помине. В качестве горячего мясного ожидались сосиски, которые сначала просто варились, но после того, как дачу посетила Наташа Коляда — Зам. секретаря райкома комсомола по идеологии, их начали жарить, надрезая ножом с двух сторон.
По редким праздничным дням покупалась утка второй категории (не хватало денег на утку первой категории, не говоря уже о курице любой категории). В моём понимании утка второй категории эта та, которая померла своей смертью, но может быть я ошибаюсь. Вообще-то, кто особо думал о закуске в то время. Самое главное было не промахнуться с выпивкой. Это уже дело серьёзное. Купить много — все перепьются и «упадут». Праздник будет скомкан. Купить мало — тоже беда. Недовыпивший гость на даче — человек злой. Неудовлетворенный, он либо ищет и находит заначку, либо ищет деньги, чтобы бежать в магазин. И то и другое создает атмосферу, мягко говоря, нервозную.
Случаи, связанные с нехваткой спиртного, были курьезные. У моего папы было высокое давление. Ему посоветовали рецепт — настойка чеснока на спирте. Пить надо было по две капли настойки на стакан воды зажмурив глаза и заткнув нос. Шутили — чтобы избавиться от назойливого гостя, достаточно было открыть бутылку с этим зельем и поставить её на стол. Примеривались мы к этой бутылке многократно в моменты явной нехватки спиртного. Но только понюхав настойку, сразу прятали её обратно в чулан, где она и стояла годы. Однажды наступила полная засуха. Гарик Левитин, который приехал поздно и опоздал к главной части праздника, негодовал. Время было позднее, магазины были закрыты, все смирились с неизбежным и уселись за ломберный стол с картами. Затих и Гарик. Наверно заснул, подумали все, но не тут-то было. В ту ночь он, как оказалось, добрался до той самой бутылки с гремучей смесью. Меня не было на том фирсановском празднике. Иначе бы я не позволил Гарику вкусить этот «запретный плод» и не допустил бы ситуации, которая возникла в результате этого.
Вообще надо отметить, что после моей свадьбы я стал значительно реже бывать на наших фирсановских встречах. Поскольку я не присутствовал на этой встрече, что было далее рассказал мне очевидец — Серёга Каменцев, когда мы с ним в 2021 году сидели в ресторане в городе Сочи на берегу Черного моря. Серега вспоминал: «Неожиданно в дверях комнаты, в которой шла карточная баталия появился бледный Гарик и слегка заикаясь заявил, что он там немного наблевал в предбаннике и не поможет ли ему кто-нибудь убраться. Желающих не нашлось. Обиженный Гарик ушёл. Вернулся он через несколько минут и явно недовольный снова предложил ему помочь. Игра была в самом разгаре, поэтому его быстро послали туда, куда посылают в таком случае. Он исчез, не задавая больше вопросов. Игра закончилась под утро. Гарика конечно никто не искал. Утром, когда хватились нашего героя, то нашли его на втором этаже лежащим в обнимку с полупустой бутылкой чесночного зелья. История закончилась тем, что виновник произошедшего пол дня драил предбанник, который крепко испачкал».
С тех пор, памятуя о случившемся, Гарик с вечера прятал выпивку. При этом часто напрочь забывая место, в котором он её спрятал. И не мудрено, что даже спустя годы я находил совершенно в неожиданных местах бутылки, спрятанные нашим любителем заначки.
После того, как предварительная подготовка к застолью заканчивалась мы вдвоём с Артёмычем (а иначе никто Лёньку Совцова на даче и не называл) присаживались к столу и позволяли себе расслабиться, выпивая первый тост, который был краток: «Ещё тихо». Без тостов в Фирсановке практически не пили. Другое дело, далеко не каждому удавалось произнести свой тост до конца. Не давали. Более того, надо было три раза подумать перед тем, как произнести какую-либо фразу, сопровождающую тост. Бражники были остры на язык и беспощадны к говорящему. Любая заминка сопровождалась язвительными замечаниями, неприкрытым сарказмом и желчными шутками, что часто окончательно сбивало тостующего с толку. Он терял ритм, начинал путаться в «показаниях», отвечая не впопад на нападки нетерпеливых собутыльников, поднявших бокал (стакан) c живительной влагой и желающих быстрее выпить. Да, как сказал бы Гоголь: «Редкий гость имел возможность договорить своё пиршественное слово до середины». Единственный тост, который принимался, выслушивался до конца и выпивался под одобрительные крики собравшихся, был тост за моего деда Александра, построившего Фирсановскую дачу.
Можно сказать, что за столом во время наших встреч царила атмосфера радости и безудержного алкогольного веселья, которая не подвергалась никакой ни внутренней, ни внешней цензуре. Все упивались своей словесной безнаказанностью и восторгом общения, позволяющего утопать в неге взаимного обожания и взаимопонимания. Мы были счастливы, давая волю своим эмоциям. Эмоциям, которые мы не могли в то время выплеснуть ни в каком другом месте.
Да шутили часто жестко, даже очень жестко, но без личных оскорблений. Никаких разборок никогда не было, хотя напивались крепко. Пили два продукта: водку и портвейн. Похмелялись пивом.
После нашего с Артёмычем первого тоста для двоих: «Ещё тихо», начинали подтягиваться гости. В первую очередь зеленоградцы. Постоянным пятничным гостем был и Гарик, особенно тогда, когда женился на Татьяне и переехал в Зеленый город. Они с Татьяной познакомились на выездной школе комсомольского актива двух организаций: моей НИИТМ и НИИЗенит — наших соседей по зданию, в котором Заместителем секретаря комитета ВЛКСМ работал в то время мой безвременно ушедший от нас в 2002 году друг Серёга Федькин. С другом Серегой мы, кстати, и организовали эту школу.
Да, сколько их, моих близких друзей раньше срока уже покинуло эту бренную землю. «Всё уже круг Друзей…». Тяжела ноша остающихся.
Ну, а пока достаточно узким пятничным кругом мы усаживаемся за гостеприимный фирсановский стол. Происходит неспешный обмен информацией, прерываемый дружескими тостами. Именно в это время начинают устанавливаться и первые традиции. Главная из них, как я уже писал, состоит в том, что первый тост я произношу в память о моём дедушке Александре.
Надо сказать, что беседы за фирсановским столом, именно тем, за которым мы сидели в то время, имели долгую историю. Традиция посиделок началась в далёкие 60-е годы, практически сразу после постройки новой дачной веранды. На этой веранде за упомянутым столом, который переехал на дачу с бог весть какой московской квартиры, и собирались в 60-е годы обитатели нашего дома, а также приезжавшие гости (в основной папины) и родственники (в основном мамины), ну и наконец, вся наша семья. Именно здесь велись долгие душещипательные беседы, которые затягивались часто далеко за полночь. Я только продолжил эту традицию.
После застолья идём играть в преферанс и слушаем музыкальные новинки. Музыка сопровождает нас во время всех наших встреч, являясь неотъемлемой их частью. Ну и конечно весь вечер и как правило половину ночи балагурим. Сегодня мне кажется, что наше фирсановское балагурство являлось, как-бы, нашей фирсановской фишкой. Постоянное подшучивание, высмеивание и пародирование друг друга создавало, как я сейчас понимаю, особенное ни с чем не сравнимое очарованье нашего дома. Именно в 70-х в СССР появилось и быстро прижилось слово, в полной мере отражающее атмосферу наших встреч — стёб. Это слово объединяет в себе сарказм и черный юмор, издёвку и пародирование, утрирование и ёрничество и, наконец, насмешку, прикол и иронию. Особый фирсановский флёр стёба был в том, что у нас имела место более тонкая интеллектуальная ирония, для понимания которой необходимо было обладать определенным культурным багажом и достаточно широким кругозором, чтобы до конца воспринимать нюансы смысла. Ну и для того, чтобы «вариться в этом котле» необходимо было иметь отменное чувство юмора, которое вне всякого сомнения сопутствовало нам тогда, да и, пожалуй, не изменяет и сейчас. Но вернёмся за стол.
Расходились на покой далеко за полночь. В пятницу кроватей хватало всем. В четырёх комнатах на первом этаже было пять кроватей и одно лежачее место на полу под телевизором, которое любил занимать Андрей Ковальчук, зная, что на это место никто претендовать не будет. Хотя уже в субботу у него часто находились конкуренты, желающие разделить с ним и это спальное место, когда другие ложа уже были разобраны. Самые морозостойкие оккупировали комнаты второго этажа. Там могло найти приют до 7 человек и это при условии одноместного размещения.
Однако, при большом наплыве народа мест катастрофически не хватало. Спали по двое, а то и по трое. Да и спать на полу не брезговали. Хотя слово «спать» было в то время понятием относительным. Расходились часа в 2−3 ночи. Просыпались правда поздно, часов в 10−11 и шли опохмеляться пивом. Пиво в то время было продуктом достаточно дефицитным, поэтому затоваривались им заранее. Как правило Лёнька Совцов, работая уже в РК ВЛКСМ, заказывал его в райкомовской столовой. Закупали бутылок по двадцать-тридцать. Брали с наценкой, но зато наверняка. Тащили на руках, машин не было. На такси экономили. Да и не принято было. Добирались автобусом. Когда приезжали на дачу, делали заначку бутылок 5−6. Приезжал Гарик, который, как вы помните, тоже любил делать запасец. Это ещё бутылки 3−4, которые утром кстати он не всегда мог отыскать. Находились и другие товарищи, которые также не прочь были создать свой загашник. Короче говоря, создавался искусственный дефицит. А впереди была баня, в которой без пива было нечего делать вообще.
Посещение фирсановской бани постепенно также стало общепринятой традицией, которая, в свою очередь, скоро дополнилась еще одной. Поход на помывку начал сопровождаться своего рода карнавальным шествием. Дело в том, что на дачу долгие годы свозили из разных московских квартир всю ненужную одежду. Она годами пылилась по сундукам. Мы, с разрешения родителей, нашли ей применение, используя в походе в баню, наряжаясь кто во что горазд и превращая наше шествие в подобие карнавального. И действительно наша группа, направляющаяся принять омовение, представляла реально забавную и красочную картину.
На банный субботний марш собирались долго. Вели непринужденные беседы, попивая пиво, приходили в себя после вчерашнего, облачаясь в реликтовые одежды и с надеждой ждали гостей, которым строго настрого наказано было без пива не приезжать, а иначе с чем идти в баню. Гости приезжали, пиво привозили, но не всегда и мало. И тут начинали искать и доставать загашники. Доставали не все и не сразу. Желание «полирнуть» пивком еще и в воскресенье утром, заставляло жадничать. Приходилось грозить отлучением от вечерней водки. Как правило действовало, но не на всех. Гарик умудрялся и в этой критической ситуации заныкать пару бутылок.
Да шутили часто жестко, даже очень жестко, но без личных оскорблений. Никаких разборок никогда не было, хотя напивались крепко. Пили два продукта: водку и портвейн. Похмелялись пивом.
После нашего с Артёмычем первого тоста для двоих: «Ещё тихо», начинали подтягиваться гости. В первую очередь зеленоградцы. Постоянным пятничным гостем был и Гарик, особенно тогда, когда женился на Татьяне и переехал в Зеленый город. Они с Татьяной познакомились на выездной школе комсомольского актива двух организаций: моей НИИТМ и НИИЗенит — наших соседей по зданию, в котором Заместителем секретаря комитета ВЛКСМ работал в то время мой безвременно ушедший от нас в 2002 году друг Серёга Федькин. С другом Серегой мы, кстати, и организовали эту школу.
Да, сколько их, моих близких друзей раньше срока уже покинуло эту бренную землю. «Всё уже круг Друзей…». Тяжела ноша остающихся.
Ну, а пока достаточно узким пятничным кругом мы усаживаемся за гостеприимный фирсановский стол. Происходит неспешный обмен информацией, прерываемый дружескими тостами. Именно в это время начинают устанавливаться и первые традиции. Главная из них, как я уже писал, состоит в том, что первый тост я произношу в память о моём дедушке Александре.
Надо сказать, что беседы за фирсановским столом, именно тем, за которым мы сидели в то время, имели долгую историю. Традиция посиделок началась в далёкие 60-е годы, практически сразу после постройки новой дачной веранды. На этой веранде за упомянутым столом, который переехал на дачу с бог весть какой московской квартиры, и собирались в 60-е годы обитатели нашего дома, а также приезжавшие гости (в основной папины) и родственники (в основном мамины), ну и наконец, вся наша семья. Именно здесь велись долгие душещипательные беседы, которые затягивались часто далеко за полночь. Я только продолжил эту традицию.
После застолья идём играть в преферанс и слушаем музыкальные новинки. Музыка сопровождает нас во время всех наших встреч, являясь неотъемлемой их частью. Ну и конечно весь вечер и как правило половину ночи балагурим. Сегодня мне кажется, что наше фирсановское балагурство являлось, как-бы, нашей фирсановской фишкой. Постоянное подшучивание, высмеивание и пародирование друг друга создавало, как я сейчас понимаю, особенное ни с чем не сравнимое очарованье нашего дома. Именно в 70-х в СССР появилось и быстро прижилось слово, в полной мере отражающее атмосферу наших встреч — стёб. Это слово объединяет в себе сарказм и черный юмор, издёвку и пародирование, утрирование и ёрничество и, наконец, насмешку, прикол и иронию. Особый фирсановский флёр стёба был в том, что у нас имела место более тонкая интеллектуальная ирония, для понимания которой необходимо было обладать определенным культурным багажом и достаточно широким кругозором, чтобы до конца воспринимать нюансы смысла. Ну и для того, чтобы «вариться в этом котле» необходимо было иметь отменное чувство юмора, которое вне всякого сомнения сопутствовало нам тогда, да и, пожалуй, не изменяет и сейчас. Но вернёмся за стол.
Расходились на покой далеко за полночь. В пятницу кроватей хватало всем. В четырёх комнатах на первом этаже было пять кроватей и одно лежачее место на полу под телевизором, которое любил занимать Андрей Ковальчук, зная, что на это место никто претендовать не будет. Хотя уже в субботу у него часто находились конкуренты, желающие разделить с ним и это спальное место, когда другие ложа уже были разобраны. Самые морозостойкие оккупировали комнаты второго этажа. Там могло найти приют до 7 человек и это при условии одноместного размещения.
Однако, при большом наплыве народа мест катастрофически не хватало. Спали по двое, а то и по трое. Да и спать на полу не брезговали. Хотя слово «спать» было в то время понятием относительным. Расходились часа в 2−3 ночи. Просыпались правда поздно, часов в 10−11 и шли опохмеляться пивом. Пиво в то время было продуктом достаточно дефицитным, поэтому затоваривались им заранее. Как правило Лёнька Совцов, работая уже в РК ВЛКСМ, заказывал его в райкомовской столовой. Закупали бутылок по двадцать-тридцать. Брали с наценкой, но зато наверняка. Тащили на руках, машин не было. На такси экономили. Да и не принято было. Добирались автобусом. Когда приезжали на дачу, делали заначку бутылок 5−6. Приезжал Гарик, который, как вы помните, тоже любил делать запасец. Это ещё бутылки 3−4, которые утром кстати он не всегда мог отыскать. Находились и другие товарищи, которые также не прочь были создать свой загашник. Короче говоря, создавался искусственный дефицит. А впереди была баня, в которой без пива было нечего делать вообще.
Посещение фирсановской бани постепенно также стало общепринятой традицией, которая, в свою очередь, скоро дополнилась еще одной. Поход на помывку начал сопровождаться своего рода карнавальным шествием. Дело в том, что на дачу долгие годы свозили из разных московских квартир всю ненужную одежду. Она годами пылилась по сундукам. Мы, с разрешения родителей, нашли ей применение, используя в походе в баню, наряжаясь кто во что горазд и превращая наше шествие в подобие карнавального. И действительно наша группа, направляющаяся принять омовение, представляла реально забавную и красочную картину.
На банный субботний марш собирались долго. Вели непринужденные беседы, попивая пиво, приходили в себя после вчерашнего, облачаясь в реликтовые одежды и с надеждой ждали гостей, которым строго настрого наказано было без пива не приезжать, а иначе с чем идти в баню. Гости приезжали, пиво привозили, но не всегда и мало. И тут начинали искать и доставать загашники. Доставали не все и не сразу. Желание «полирнуть» пивком еще и в воскресенье утром, заставляло жадничать. Приходилось грозить отлучением от вечерней водки. Как правило действовало, но не на всех. Гарик умудрялся и в этой критической ситуации заныкать пару бутылок.
Наконец часам к 14−15 по полудню процесс подготовки заканчивался и ряженные (а иначе нас не назовёшь) выдвигались за дачную калитку. Наша Пионерская улица была в то время достаточно пустынная, но не безлюдная совсем. Поэтому редкие, попадавшиеся нам на встречу прохожие, в трепете шарахались от подвыпившей толпы мужиков, горланивших частушки и выглядевших так, как будто они только что сбежали из психушки (бомжей в то время еще не было). Когда же мы весёлой ватагой вваливались в приёмную часть фирсановской бани, то обслуживающий персонал первые минуты всячески старался держаться от нас подальше, не желая обслуживать это странное сообщество. И только убедившись, что мы совершенно безобидны, приходили в себя и впускали нас в раздевалку. Мылись долго. Часа 2−3. Всё это время шуткам и веселью не было конца. Мы, как будто были у себя, были дома. Спокойствие и радость охватывало наши сердца, заставляя их биться в унисон, умножая нашу энергетику. В тот момент мы были едины и, казалось, нам всё по плечу. В конце концов баня делала своё (она всегда очищает) и мы выходили из-под сводов фирсановской парной очищенные и просветлённые. Уходил и алкоголь. Нас переполняло блаженство. Наконец все вымыты, всё пиво выпито, за окном вечереет. Пора возвращаться.
Домой идём немного протрезвевшие, но безмерно довольные, в предвкушении праздничного субботнего застолья. По дороге всё также горланим песни, продолжая пугать прохожих. Наконец мы дома. Разоблачаемся от шутовских одежд и готовимся к главному пиршеству.
Начинает рождаться таинство. Достаются и выставляются на стол продукты привезённые вновь приехавшими. Упаковывается в бумажные пакеты и готовится к помещению в духовку утка (а то и две) второй категории. С утками не шиковали. Расставляются стулья, которых при полном сборе, катастрофически не хватало. Трезвым взглядом оценивается количество спиртного и, в случае явной нехватки оного, отправляется гонец (а то и два) в винный магазин (пока не поздно). Ещё какое-то время народ томится в ожидании гонца.
В воздухе повисает относительная тишина. Сгущаются сумерки. Включается свет на веранде, который практически всю ночь будет маяком, манящим запоздалых путников-наших друзей, присоединиться к безудержной вакханалии, наступление которой все мы ждём с таким вожделением. И вот она наступает …
Сегодня я осознаю, что вся эта прелюдия: пятничные посиделки, преферанс, утро с пивом, поход в баню — являлись подготовкой к этому главному и такому значимому для всех нас событию — субботнему фирсановскому застолью.
Шум в коридоре означал, что гонец, которым чаще всего был Гарик, вернулся. Далее происходило следующее. Либо прямо с порога мой друг заявлял, что пойдет бить морду продавцу, который продал ему полупустую бутылку. Либо, если он ходил в магазин с кем-то, версия состояла в том, что одна из бутылок выпала и, о ужас, разбилась. Спиртного было много, тем более что мы уже закладывались на возможность такого развития событий, поэтому такие шалости моему другу прощались. К сожалению, желание Гарика выпить в любое время и по любому поводу, и без повода, привело его к горькому пьянству, а позднее к алкоголизму. Моли ли мы повлиять на ход событий и изменить это пике? Не знаю. Скажу одно, — пробовали, но, видимо, недостаточно. История, однако, не знает сослагательного наклонения.
Наконец всё готово и все в сборе. Пора к столу. Рассаживаемся. Иерархии в рассадке не было. За одним исключением. Во главе стола в дальней стороне от входа на веранду на стареньком кресле, а скорее стуле с подлокотниками, восседал Ваш покорный слуга. Слева от меня, как правило, сидел Лёнька Совцов. Остальные рассаживались по ситуации.
Наконец наполняются стаканы. Рюмки тоже были, но их всегда не хватало. Да и биты они были нещадно. Но вот, бокалы и тарелки наполнены. Зала затихает. Встаю я и, как уже упоминалось ранее, произношу, ставший традиционным тост в память о моем деде Александре, построившем фирсановский дом. С окончанием тоста тишина, царившая во время его произношения, до самого рассвета покидает нашу веранду. А в воздухе надолго повисает тот самый бриллиантовый флёр, о котором я писал выше. В это время каждый из сидящих за столом по очереди, а чаще без всякой очереди, начинают, перебивая друг друга, произносить тосты, которым кажется не будет конца.
Любое грузинское застолье могло бы позавидовать количеству и оригинальности тостов, звучавших за нашим столом. И не мудрено. Нас захлестывали такие эмоции, которые не могли не стать катализатором тостотворения. Слушая эти словоизлияния, создавалось впечатление, что все мы являемся участниками своего рода группового психотерапевтического сеанса, на котором мои друзья, снимая внутренние психологические блоки, высказывали свои сокровенные мысли. Мысли, которыми мы не могли делиться ни с кем и нигде. Психотерапевтом на этом сеансе выступал Домовой нашего фирсановского дома.
Согласно славянской мифологии, Домовой живёт в каждом доме и охраняет его от бед. В моём понимании это по своей сути дух (душа) умершего предка. Своим же первым тостом, отдавая дань почтения своему Деду, я как бы призывал Домового принять, понять и выслушать нас. Что он и делал на протяжении всего нашего застолья. И чтобы ты не думал об этом, дорогой мой Читатель, так оно и было.
Но время неумолимо. Постепенно словесный поток начинал иссякать. Высказались и неоднократно даже запоздалые путники. Ко всему прочему съедены, и притом полностью, все холодные закуски. Пора подумать о горячем. Да, именно над тем скудным вторым блюдом, которое я описывал ранее. Берётся таймаут. Готовим горячее. Если это сосиски, то процесс идёт достаточно быстро. Для приготовления же в духовке в бумажном пакете, а вернее двух пакетах, утки- требуется время. На это время возвращаемся к столу. Пить «под горячее» ещё рано, поэтому выпиваем «перед горячим». Хорошо! Однако утка ещё не готова.
Домой идём немного протрезвевшие, но безмерно довольные, в предвкушении праздничного субботнего застолья. По дороге всё также горланим песни, продолжая пугать прохожих. Наконец мы дома. Разоблачаемся от шутовских одежд и готовимся к главному пиршеству.
Начинает рождаться таинство. Достаются и выставляются на стол продукты привезённые вновь приехавшими. Упаковывается в бумажные пакеты и готовится к помещению в духовку утка (а то и две) второй категории. С утками не шиковали. Расставляются стулья, которых при полном сборе, катастрофически не хватало. Трезвым взглядом оценивается количество спиртного и, в случае явной нехватки оного, отправляется гонец (а то и два) в винный магазин (пока не поздно). Ещё какое-то время народ томится в ожидании гонца.
В воздухе повисает относительная тишина. Сгущаются сумерки. Включается свет на веранде, который практически всю ночь будет маяком, манящим запоздалых путников-наших друзей, присоединиться к безудержной вакханалии, наступление которой все мы ждём с таким вожделением. И вот она наступает …
Сегодня я осознаю, что вся эта прелюдия: пятничные посиделки, преферанс, утро с пивом, поход в баню — являлись подготовкой к этому главному и такому значимому для всех нас событию — субботнему фирсановскому застолью.
Шум в коридоре означал, что гонец, которым чаще всего был Гарик, вернулся. Далее происходило следующее. Либо прямо с порога мой друг заявлял, что пойдет бить морду продавцу, который продал ему полупустую бутылку. Либо, если он ходил в магазин с кем-то, версия состояла в том, что одна из бутылок выпала и, о ужас, разбилась. Спиртного было много, тем более что мы уже закладывались на возможность такого развития событий, поэтому такие шалости моему другу прощались. К сожалению, желание Гарика выпить в любое время и по любому поводу, и без повода, привело его к горькому пьянству, а позднее к алкоголизму. Моли ли мы повлиять на ход событий и изменить это пике? Не знаю. Скажу одно, — пробовали, но, видимо, недостаточно. История, однако, не знает сослагательного наклонения.
Наконец всё готово и все в сборе. Пора к столу. Рассаживаемся. Иерархии в рассадке не было. За одним исключением. Во главе стола в дальней стороне от входа на веранду на стареньком кресле, а скорее стуле с подлокотниками, восседал Ваш покорный слуга. Слева от меня, как правило, сидел Лёнька Совцов. Остальные рассаживались по ситуации.
Наконец наполняются стаканы. Рюмки тоже были, но их всегда не хватало. Да и биты они были нещадно. Но вот, бокалы и тарелки наполнены. Зала затихает. Встаю я и, как уже упоминалось ранее, произношу, ставший традиционным тост в память о моем деде Александре, построившем фирсановский дом. С окончанием тоста тишина, царившая во время его произношения, до самого рассвета покидает нашу веранду. А в воздухе надолго повисает тот самый бриллиантовый флёр, о котором я писал выше. В это время каждый из сидящих за столом по очереди, а чаще без всякой очереди, начинают, перебивая друг друга, произносить тосты, которым кажется не будет конца.
Любое грузинское застолье могло бы позавидовать количеству и оригинальности тостов, звучавших за нашим столом. И не мудрено. Нас захлестывали такие эмоции, которые не могли не стать катализатором тостотворения. Слушая эти словоизлияния, создавалось впечатление, что все мы являемся участниками своего рода группового психотерапевтического сеанса, на котором мои друзья, снимая внутренние психологические блоки, высказывали свои сокровенные мысли. Мысли, которыми мы не могли делиться ни с кем и нигде. Психотерапевтом на этом сеансе выступал Домовой нашего фирсановского дома.
Согласно славянской мифологии, Домовой живёт в каждом доме и охраняет его от бед. В моём понимании это по своей сути дух (душа) умершего предка. Своим же первым тостом, отдавая дань почтения своему Деду, я как бы призывал Домового принять, понять и выслушать нас. Что он и делал на протяжении всего нашего застолья. И чтобы ты не думал об этом, дорогой мой Читатель, так оно и было.
Но время неумолимо. Постепенно словесный поток начинал иссякать. Высказались и неоднократно даже запоздалые путники. Ко всему прочему съедены, и притом полностью, все холодные закуски. Пора подумать о горячем. Да, именно над тем скудным вторым блюдом, которое я описывал ранее. Берётся таймаут. Готовим горячее. Если это сосиски, то процесс идёт достаточно быстро. Для приготовления же в духовке в бумажном пакете, а вернее двух пакетах, утки- требуется время. На это время возвращаемся к столу. Пить «под горячее» ещё рано, поэтому выпиваем «перед горячим». Хорошо! Однако утка ещё не готова.
Повисает неловкая тишина. И тогда я, на правах хозяина беру в руки гитару, заранее спрятанную за моим креслом, и ударяя по струнам начинаю петь. Как я уже писал ранее, певец я был, да и остаюсь, никудышный, но была одна песня, как мне кажется, которая мне удавалась. Песня эта — «Любо, братцы, любо». Она взялась как бы ниоткуда, но быстро полюбилась и прижилась в нашей компании. Всем она оказалась очень близка по духу и исполняли, а вернее орали, мы её так самозабвенно, что в принципе было без разницы кто её играет и запевает. А поорать — это всегда было моё.
Кто первый исполнил эту композицию в нашей компании доподлинно неизвестно. Да это и не имеет особого значения. Эта песня, написанная, как позднее выяснилось, лет двести назад во время русско-турецкой войны, настолько по тексту и музыке соответствовала нашему настроению, что исполняли мы её долго, раз за разом повторяя куплеты. И сердца наши, отчего-то, наполнялись гордостью за наших предков. Пели мы её, как оказалось позднее, в достаточно причёсанном варианте в обработке советского композитора Н. Богословского, который создал практически новую песню, стилизовав её мелодию под старину. И сделано это было для фильма 1942 года, где её исполнял Батька Махно. Известны были также белогвардейские вариации. Махно, во времена развитого социализма, представлял из себя фигуру крайне отрицательную и петь песни, исполняемые им, а тем более белогвардейцами, не выпадало комсомольским вожакам, каковых было немало среди нас. Но это только придавало пикантности ситуации. Хотя сегодняшний читатель вряд ли это поймёт.
Но вот песня заканчивается. Зал гудит. Бражники воодушевлены не только песней, но и запахом, который исходит из духовки, где томится дичь. Проходит время и утка из духовки перекочёвывает на стол. Разделываем, а вернее разрываем утку на части, пытаясь сделать так, чтобы хватило всем присутствующим. Хватает не всегда. И тогда «хранитель очага» нашей компании Артёмыч, залезает в загашник, подконтрольный только ему, и достаёт съестные припасы из неприкосновенного запаса: колбасу, сыр, ставриду или скумбрию холодного копчения, селёдку или кильку, банки с сайрой и кабачковой икрой. Ставим варить картошку. Весёлые бражники гулом встречают повторное накрытие стола и приступают к его опустошению. Перед этим, естественно, выпиваем «под горячее» — святое. На трапезу уходит минут 20−30. Наконец всё съедено под многочисленные тосты.
Я вновь беру гитару, чтобы исполнить по просьбе Артёмыча, единственную эстрадную песню, которая поётся за нашим столом. Это — «Кто тебе сказал» И. Добрынина. Пели мы эту песню самозабвенно. Сохранилось фотография, на которой запечатлены мы с Артёмычем в самый разгар её исполнения. Видно, что эмоции наши бьют через край.
После исполнения этой песни гитара переходит к другим исполнителям. А их за столом было немало. Инструмент по очереди, а как правило, без всякой очереди, брали Богза (он был штатным запевалой), Любавский, Антонов, Карязин, Филюшин, Абзалов, Левитин. Пели вдохновенно и долго. Когда гитара оказывалась у Саши Любавского, и он начинал исполнять любимую всеми нами свою собственную композицию «Аэропорт», то на веранде повисало состояние благости. Было в этой песне что-то такое, что согревало нас и заставляло в особом режиме биться наши сердца. Я смотрел на своих друзей и осознавал, насколько близки, важны и дороги они для меня, насколько значимы наши отношения. В этот момент я представлял себя чуть ли не Королём Артуром, собравшим рыцарей за своим Круглым столом (хотя наш стол был квадратным).
Постарайтесь простить нашему герою, дорогой мой Читатель, эти юношеские восторги, его наивную уверенность в том, что наш союз всегда будет прочным, что мы всегда будем идти по жизни рядом, помогая и поддерживая друг друга. Тогда я был счастлив в этом благостном состоянии, купаясь в море улыбок сидящих за столом друзей и восхищаясь ими. Это было непередаваемое состояние, которое я храню до сих пор и буду хранить до конца дней моих. Аминь.
Часам к 2-м ночи песнопение начинало затихать. Наиболее уставшие бражники расходятся по спальным местам. За столом остаются только самые стойкие, которые садятся за излюбленную игру студентов того времени — преферанс. Невольно вспоминаются строки А. Любавского:
Давно уже за полночь и скоро светает,
Бутылки портвейна в дыму сигарет.
В «горе» 48, а «пуля» пустая,
Реванша в «вистах» ещё нет.
Расходимся под утро, уставшие, но довольные и счастливые. Спать остаётся недолго. Светает.
Просыпаемся часов в 10 и начинаем уборку территории. А вернее уборку проводим в основном мы втроём — я, Карязин и Артёмыч. Остальные валяют дурака.
Окончив наведение порядка, по устоявшейся традиции вся компания выдвигается в пивной бар, который расположен в 6-ом микрорайоне Зеленограда. Минут 15 идём до остановки автобуса номер 7 и минут 20 едем на автобусе. Наконец мы на месте.
Здесь необходимо сказать несколько слов о пивных барах, которые функционировали в Зеленограде в середине 70-х. А было их в Зелёном городе всего два. В четвёртом и шестом районах соответственно. Располагались они оба на вторых этажах в торговых центрах. Бары открывались во второй половине дня. Народ начинал собираться к ещё закрытым дверям, где-то за полчаса до открытия. Когда двери открывались, люди начинали бежать в зал, чтобы занять столы и стулья, которых всегда не хватало. Первое, что поражало посетителей, входящих в зал бара — это гигантский, непрекращающийся, всеобъемлющий гвалт, дикий шум на площади где-то 200 квадратных метров.
Кто первый исполнил эту композицию в нашей компании доподлинно неизвестно. Да это и не имеет особого значения. Эта песня, написанная, как позднее выяснилось, лет двести назад во время русско-турецкой войны, настолько по тексту и музыке соответствовала нашему настроению, что исполняли мы её долго, раз за разом повторяя куплеты. И сердца наши, отчего-то, наполнялись гордостью за наших предков. Пели мы её, как оказалось позднее, в достаточно причёсанном варианте в обработке советского композитора Н. Богословского, который создал практически новую песню, стилизовав её мелодию под старину. И сделано это было для фильма 1942 года, где её исполнял Батька Махно. Известны были также белогвардейские вариации. Махно, во времена развитого социализма, представлял из себя фигуру крайне отрицательную и петь песни, исполняемые им, а тем более белогвардейцами, не выпадало комсомольским вожакам, каковых было немало среди нас. Но это только придавало пикантности ситуации. Хотя сегодняшний читатель вряд ли это поймёт.
Но вот песня заканчивается. Зал гудит. Бражники воодушевлены не только песней, но и запахом, который исходит из духовки, где томится дичь. Проходит время и утка из духовки перекочёвывает на стол. Разделываем, а вернее разрываем утку на части, пытаясь сделать так, чтобы хватило всем присутствующим. Хватает не всегда. И тогда «хранитель очага» нашей компании Артёмыч, залезает в загашник, подконтрольный только ему, и достаёт съестные припасы из неприкосновенного запаса: колбасу, сыр, ставриду или скумбрию холодного копчения, селёдку или кильку, банки с сайрой и кабачковой икрой. Ставим варить картошку. Весёлые бражники гулом встречают повторное накрытие стола и приступают к его опустошению. Перед этим, естественно, выпиваем «под горячее» — святое. На трапезу уходит минут 20−30. Наконец всё съедено под многочисленные тосты.
Я вновь беру гитару, чтобы исполнить по просьбе Артёмыча, единственную эстрадную песню, которая поётся за нашим столом. Это — «Кто тебе сказал» И. Добрынина. Пели мы эту песню самозабвенно. Сохранилось фотография, на которой запечатлены мы с Артёмычем в самый разгар её исполнения. Видно, что эмоции наши бьют через край.
После исполнения этой песни гитара переходит к другим исполнителям. А их за столом было немало. Инструмент по очереди, а как правило, без всякой очереди, брали Богза (он был штатным запевалой), Любавский, Антонов, Карязин, Филюшин, Абзалов, Левитин. Пели вдохновенно и долго. Когда гитара оказывалась у Саши Любавского, и он начинал исполнять любимую всеми нами свою собственную композицию «Аэропорт», то на веранде повисало состояние благости. Было в этой песне что-то такое, что согревало нас и заставляло в особом режиме биться наши сердца. Я смотрел на своих друзей и осознавал, насколько близки, важны и дороги они для меня, насколько значимы наши отношения. В этот момент я представлял себя чуть ли не Королём Артуром, собравшим рыцарей за своим Круглым столом (хотя наш стол был квадратным).
Постарайтесь простить нашему герою, дорогой мой Читатель, эти юношеские восторги, его наивную уверенность в том, что наш союз всегда будет прочным, что мы всегда будем идти по жизни рядом, помогая и поддерживая друг друга. Тогда я был счастлив в этом благостном состоянии, купаясь в море улыбок сидящих за столом друзей и восхищаясь ими. Это было непередаваемое состояние, которое я храню до сих пор и буду хранить до конца дней моих. Аминь.
Часам к 2-м ночи песнопение начинало затихать. Наиболее уставшие бражники расходятся по спальным местам. За столом остаются только самые стойкие, которые садятся за излюбленную игру студентов того времени — преферанс. Невольно вспоминаются строки А. Любавского:
Давно уже за полночь и скоро светает,
Бутылки портвейна в дыму сигарет.
В «горе» 48, а «пуля» пустая,
Реванша в «вистах» ещё нет.
Расходимся под утро, уставшие, но довольные и счастливые. Спать остаётся недолго. Светает.
Просыпаемся часов в 10 и начинаем уборку территории. А вернее уборку проводим в основном мы втроём — я, Карязин и Артёмыч. Остальные валяют дурака.
Окончив наведение порядка, по устоявшейся традиции вся компания выдвигается в пивной бар, который расположен в 6-ом микрорайоне Зеленограда. Минут 15 идём до остановки автобуса номер 7 и минут 20 едем на автобусе. Наконец мы на месте.
Здесь необходимо сказать несколько слов о пивных барах, которые функционировали в Зеленограде в середине 70-х. А было их в Зелёном городе всего два. В четвёртом и шестом районах соответственно. Располагались они оба на вторых этажах в торговых центрах. Бары открывались во второй половине дня. Народ начинал собираться к ещё закрытым дверям, где-то за полчаса до открытия. Когда двери открывались, люди начинали бежать в зал, чтобы занять столы и стулья, которых всегда не хватало. Первое, что поражало посетителей, входящих в зал бара — это гигантский, непрекращающийся, всеобъемлющий гвалт, дикий шум на площади где-то 200 квадратных метров.
Пока одна часть компании занимала столы и стулья, другие её члены направлялись занимать очередь к автоматам розлива пива. Рядом с автоматами на подносах трехэтажными рядами стояли пустые кружки в количестве штук так сто. Через 25−30 секунд кружек на подносе уже не было. Далее толпа перекочевала к пивным автоматам. Там за 20 копеек одной монетой тебе наливали 417 граммов пива «Ячменный колос» или «Жигулёвское». Других сортов не было. Почти полная кружка, почти неразбавленного пива. Там же в автомате можно было и помыть кружку. Но чтобы получить этот хмельной напиток, нужно было выстоять немалую очередь. Автоматов работало штук 6−8, народу человек 100. При этом посетители наполняют по пять-десять кружек, чтобы хватило на всех сокружечников.
В пивном баре можно было достаточно легко сесть за стол только при открытии. Мы же приходили в питейное заведение позднее. Поэтому стать обладателем стола, стульев и кружек можно было только путём строго контроля за предполагаемыми уходящими клиентами. Всё это требовала времени, много времени. Вот почему приходить в бар менее чем на два часа не имело никакого смысла. Но время, как Вы понимаете, мы старались в то время не экономить.
Закуска к пиву была не очень разнообразной, но была. Самой лучшей являлись креветки. Сорок копеек за порцию. Серенькие, маленькие, пересолёные — их хватало на 2−3 кружки. Мало и дорого. Другое дело солёные сушки. Порции за 10 копеек хватало на 3−4 кружки. До сих пор не могу понять, как они делали эти сушки с намертво вкраплёнными в их глянцевую поверхность крупными кристаллами соли. Очень вкусно. Сколько раз пытался воспроизвести дома — не получалось. Редко брали скумбрию холодного копчения, нарезанную небольшими кусочками. Очень дорого. Ну и уж совсем в крайнем случае позволяли себе заказать порцию сосисок с коричневой тушёной капустой. Денег на это блюдо хватало редко.
Наконец стол найден, стулья расставлены, кружки наполнены, всё готово для продолжения фирсановского weekenda, а вернее его заключительной части. Беседа не затихает не на минуту. Вспоминаем вчерашнее, обсуждаем настоящее, планируем будущее. Пивной хмель, упавший на «старые дрожжи», ещё больше оживляет разговор. Мир погружается в счастливые грёзы. Мы обсуждаем время и место новой встречи, определяем направления будущих совместных поездок. Дружеские чувства переполняют нас… Но время неумолимо. За окном темнеет. Постепенно приходит осознание скорого расставания. Смутное чувство грусти проникает в наши души. Над столом всё чаще повисает неловкая тишина. Приходит время прощаться. «Впереди дорога, изрезанная прозой бытия». Написал когда-то Ваш покорный слуга. Наша с Шурой Карязиным дорога вела в родную Фирсановку. Впереди маячила трудовая неделя.
В пивном баре можно было достаточно легко сесть за стол только при открытии. Мы же приходили в питейное заведение позднее. Поэтому стать обладателем стола, стульев и кружек можно было только путём строго контроля за предполагаемыми уходящими клиентами. Всё это требовала времени, много времени. Вот почему приходить в бар менее чем на два часа не имело никакого смысла. Но время, как Вы понимаете, мы старались в то время не экономить.
Закуска к пиву была не очень разнообразной, но была. Самой лучшей являлись креветки. Сорок копеек за порцию. Серенькие, маленькие, пересолёные — их хватало на 2−3 кружки. Мало и дорого. Другое дело солёные сушки. Порции за 10 копеек хватало на 3−4 кружки. До сих пор не могу понять, как они делали эти сушки с намертво вкраплёнными в их глянцевую поверхность крупными кристаллами соли. Очень вкусно. Сколько раз пытался воспроизвести дома — не получалось. Редко брали скумбрию холодного копчения, нарезанную небольшими кусочками. Очень дорого. Ну и уж совсем в крайнем случае позволяли себе заказать порцию сосисок с коричневой тушёной капустой. Денег на это блюдо хватало редко.
Наконец стол найден, стулья расставлены, кружки наполнены, всё готово для продолжения фирсановского weekenda, а вернее его заключительной части. Беседа не затихает не на минуту. Вспоминаем вчерашнее, обсуждаем настоящее, планируем будущее. Пивной хмель, упавший на «старые дрожжи», ещё больше оживляет разговор. Мир погружается в счастливые грёзы. Мы обсуждаем время и место новой встречи, определяем направления будущих совместных поездок. Дружеские чувства переполняют нас… Но время неумолимо. За окном темнеет. Постепенно приходит осознание скорого расставания. Смутное чувство грусти проникает в наши души. Над столом всё чаще повисает неловкая тишина. Приходит время прощаться. «Впереди дорога, изрезанная прозой бытия». Написал когда-то Ваш покорный слуга. Наша с Шурой Карязиным дорога вела в родную Фирсановку. Впереди маячила трудовая неделя.
Трудовые будни
У тебя, дорогой мой Читатель, может сложиться ложное впечатление, что я и мои друзья только тем и занимались, что гуляли и бражничали. Нет, это далеко не так. Это были лишь эпизоды на фоне «бесконечных» трудовых будней. Не стоит забывать и тот факт, что мы жили в СССР — стране, где трудовая дисциплина была на высоком уровне и всегда использовалась государством для осуществления контроля над советскими тружениками.
Историческая справка:
После революции трудящимся дали такие высокие социальные гарантии, что уволить их с работы стало крайне сложно. Чем нерадивые работники пользовались вовсю, а их число было крайне высоко. Не все хотели строить коммунизм, большинство общества составляли обыватели. Пассионарии в обществе составляют всегда 10−20 процентов, не больше. До поры, до времени руководство страны несознательных граждан терпело, старалось их как-то перевоспитывать. Но в конце 30-х годов, когда стало очевидно, что война с фашизмом неизбежна, возникла необходимость радикально повысить трудовую дисциплину. И в СССР перестали церемониться с прогульщиками и с теми, кто бегает с завода на завод (летунами). Борьбу с ними начали всерьёз. В 1940 году Верховный Совет СССР принял закон, по которому работникам практически запретили переходить на другую работу без разрешения директора предприятия. За прогул без уважительной причины рабочие и служащие должны были предаваться суду и по приговору народного суда карались исправительно-трудовыми работами по месту работы на срок до 6-ти месяцев с удержанием их заработной платы до 25 процентов. Опоздание свыше 20 минут и уход с работы за 20 минут до конца смены считались прогулом. Закон был отменён только в 1956 году. Но на многих стратегически важных предприятиях отдельные положения этого закона в редактированном варианте продолжали действовать и в более поздние годы.
К середине 70-х, когда мы с Александром начали свою трудовую деятельность, положения трудового кодекса подверглись значительной либерализации, но строгий контрольно-пропускной режим в закрытых НИИ, на одном из которых мы работали, никто не отменял. Нарушитель, опоздавший, а тем более прогулявший, получал административное взыскание и финансовое наказание — лишение премии, не только его самого, но и, что было значительно хуже, сотрудников коллектива, в котором он работал. А коллектив, как известно, великая сила. И молодому специалисту стать изгоем в своём подразделении было вещью недопустимой. Вот почему каждое утро в 7−00 мы с моим другом покидали уютный фирсановский дом и торопились на автобусную остановку, которая находилась в 15 минутах ходьбы от дома. Долее на 7-м автобусе минут за сорок добирались до остановки «Берёзка» в городе Зеленограде, а уже от неё 5−7 минут ходьбы до проходной родного НИИ. Успевали всегда вовремя. Дисциплина …
Будучи послушным сыном своего Отца, по его рекомендации, я сразу после выхода на работу в лабораторию В. Минайчева поставил перед собой задачу-защитить кандидатскую диссертацию. Для этого, для начала надо было сдать кандидатский минимум. Кандидатский минимум включал в себя сдачу экзаменов по иностранному языку, научному коммунизму и специальной дисциплине, объём требований к которой определялся в соответствии с темой будущей диссертации. В свою очередь, необходимым условием для сдачи кандидатского минимума являлось окончание курсов: иностранного языка и научного коммунизма. К решению этой задачи я и приступил сразу после поступления на работу. И уже в конце 1976 года закончил и успешно сдал экзамены по двум указанным выше предметам. В начале 1977 года я начал подготовку к сдаче экзамена по специальной дисциплине. Одновременно постепенно приходило понимание и темы моей будущей научной работы. Другими словами, я результативно продвигался по пути реализации плана, начертанного моим дорогим Папой. А иначе никак.
Здесь следует особо отметить, что звание инженера в середине 70-х уже в значительной степени обесценилось и перестало звучать «гордо». Другое дело статус кандидата наук (КН). Он вызывал уважение и восхищение. Став КН человек получал перспективу в зарплате и широкие возможности карьерного роста. Поэтому молодые выпускники ВУЗов, едва вылетев из институтского гнезда, стремились как можно быстрее реализовать себя, надеясь через три-четыре года получить заветную кандидатскую степень. Не стоит и говорить, что в большинстве своём это были иллюзии. Так произошло и в моём случае, когда в мои планы вмешалась родная партийная организация. Недаром, именно в то время моей любимой присказкой стала плакатная фраза: «Партия сказала надо, комсомол ответил — есть».
К середине 70-х, когда мы с Александром начали свою трудовую деятельность, положения трудового кодекса подверглись значительной либерализации, но строгий контрольно-пропускной режим в закрытых НИИ, на одном из которых мы работали, никто не отменял. Нарушитель, опоздавший, а тем более прогулявший, получал административное взыскание и финансовое наказание — лишение премии, не только его самого, но и, что было значительно хуже, сотрудников коллектива, в котором он работал. А коллектив, как известно, великая сила. И молодому специалисту стать изгоем в своём подразделении было вещью недопустимой. Вот почему каждое утро в 7−00 мы с моим другом покидали уютный фирсановский дом и торопились на автобусную остановку, которая находилась в 15 минутах ходьбы от дома. Долее на 7-м автобусе минут за сорок добирались до остановки «Берёзка» в городе Зеленограде, а уже от неё 5−7 минут ходьбы до проходной родного НИИ. Успевали всегда вовремя. Дисциплина …
Будучи послушным сыном своего Отца, по его рекомендации, я сразу после выхода на работу в лабораторию В. Минайчева поставил перед собой задачу-защитить кандидатскую диссертацию. Для этого, для начала надо было сдать кандидатский минимум. Кандидатский минимум включал в себя сдачу экзаменов по иностранному языку, научному коммунизму и специальной дисциплине, объём требований к которой определялся в соответствии с темой будущей диссертации. В свою очередь, необходимым условием для сдачи кандидатского минимума являлось окончание курсов: иностранного языка и научного коммунизма. К решению этой задачи я и приступил сразу после поступления на работу. И уже в конце 1976 года закончил и успешно сдал экзамены по двум указанным выше предметам. В начале 1977 года я начал подготовку к сдаче экзамена по специальной дисциплине. Одновременно постепенно приходило понимание и темы моей будущей научной работы. Другими словами, я результативно продвигался по пути реализации плана, начертанного моим дорогим Папой. А иначе никак.
Здесь следует особо отметить, что звание инженера в середине 70-х уже в значительной степени обесценилось и перестало звучать «гордо». Другое дело статус кандидата наук (КН). Он вызывал уважение и восхищение. Став КН человек получал перспективу в зарплате и широкие возможности карьерного роста. Поэтому молодые выпускники ВУЗов, едва вылетев из институтского гнезда, стремились как можно быстрее реализовать себя, надеясь через три-четыре года получить заветную кандидатскую степень. Не стоит и говорить, что в большинстве своём это были иллюзии. Так произошло и в моём случае, когда в мои планы вмешалась родная партийная организация. Недаром, именно в то время моей любимой присказкой стала плакатная фраза: «Партия сказала надо, комсомол ответил — есть».
Кстати о комсомоле.
Уже в 1976 году в моей комсомольской жизни начали происходить очередные знаковые события. В конце года на повышение в Районный комитет ВЛКСМ перешёл Артёмыч. Он стал вторым секретарём райкома нашего города. Это была «ступень к пьедесталу». Перед уходом мой друг усердно уговаривал меня занять его место. Я категорически отказался. В тот момент во мне ещё жил дух разработчика, который не позволял мне покинуть научную стезю. Однако в состав комитета ВЛКСМ НИИТМ я вошёл и был избран заместителем секретаря по идеологии. И хотя это была не освобожденная должность, комсомольской деятельности я стал уделять значительно больше времени и сил, чем ранее. Практически приходилось трудиться на двух работах сразу. На первом этапе совмещать два этих рода деятельности мне удавалось достаточно успешно. Но уже к середине 1977 года нахождение «золотой середины» стало делом практически невозможным. Страдала прежде всего моя основная работа, которая была для меня, вне всякого сомнения, приоритетной в то время. И хотя общественная работа мне очень нравилась, была близка по духу и приносила большое удовлетворение, я уже серьёзно подумывал о том, как в период будущей отчётно-выборной компании сделать самоотвод — отказ от выдвижения своей кандидатуры в члены комитета ВЛКСМ и уже начал придумывать мотивы отказа. Но. Ох уж это, но …
В середине 70-х в руководящих кадрах комсомольской организации НИИТМ происходила серьёзная ротация. В конце 1976 года в райком перешёл мой друг, в 1975—1977 годах ушли и два секретаря комитета ВЛКСМ. Александр Дмитренко также перешёл в райком комсомола, а Владимир Носов стал освобождённым заместителем секретаря Парткома предприятия по идеологии. К такому повороту событий никто серьёзно не готовился и поэтому образовался «кадровый вакуум». Был экстренно подготовлен список потенциальных кандидатов на освободившиеся должности. Меня в этом списке не было. Из предложенного перечня Партком (и как же без него) отобрал только одного человека. Им был Володя Гастренко. Ему предложили баллотироваться на пост секретаря комитета ВЛКСМ, и он согласился. Зама найти ему так и не удалось, а время поджимало. И тут вспомнили про меня.
И вот, в одно прекрасное утро к моему рабочему столу, за которым я творил свои «бессмертные» проекты, воплощая их в чертежи, а позднее в металл, торопливой походкой подошёл явно встревоженный начальник лаборатории и грозно спросил: «Ты что натворил? Тебя срочно требует Секретарь парткома». И не успел я ответить, как он добавил: «Ну ничего, мы тебя в обиду не дадим.» Это конечно обнадёживало.
Дорога от нашей лаборатории до Парткома занимала, спокойным шагом, где-то 7−8 минут. Тогда у меня время движения, как оказалось на встречу моей судьбе, заняло не менее 20. Зная ситуацию изнутри, я прекрасно понимал зачем меня хочет видеть партийный руководитель. Поэтому по дороге я пытался сосредоточиться, судорожно ища аргументы, позволившие бы мне убедить моего оппонента в обоснованности моего отказа от освобожденной работы в комитете ВЛКСМ. Открывая дверь в партийный комитет, я, как мне казалось тогда, был готов к «круговой обороне».
Помещение Парткома состояло из трёх комнат — приёмная, кабинет Секретаря и небольшой кабинет двух его замов. Секретарша встретила меня с нескрываемым раздражением. «Где вы были? Вас ждут уже пол часа.», говорила она, звоня В. Суховеркову, а именно так звали нашего секретаря парткома, по селекторной связи. «Пусть заходит», услышал я голос моего будущего собеседника. Я повиновался.
Открывая дверь к любому «уважаемому» номенклатурному работнику, посетитель не входил сразу в кабинет, он попадал в тамбур, небольшое пространство между двумя дверями. И только открыв вторую из них он мог попасть непосредственно в кабинет. Величина тамбура зависела от величины и значимости самого руководителя. У Советника по экономическим вопросам при Посольстве СССР в Польше, например, в аппарате которого я работал в середине 80-х, тамбур вмещал в себя и небольшую кухню.
И вот обе двери открыты, и я оказываюсь в самом конце длинного стола, который другим концом упирается в противоположную стену помещения. За этим столом проходили заседания Парткома. Справа от него располагался внушительных размеров стол самого В. Суховеркова. «Присаживайтесь», — сказал он тоном, не терпящим возражений. Я присел. «Наверно вы знаете, Александр Генрихович, что в нашей комсомольской организации сложилась трудная кадровая ситуация», сообщил он и не дожидаясь моего ответа, продолжил: «Партийный комитет, рассмотрев эту ситуацию, принял решение укрепить состав освобождённых работников комитета ВЛКСМ, направив туда молодого члена КПСС. Выбор пал на вас. Что вы об этом думаете, товарищ Алексеев?» Товарищ Алексеев поёжился, но собравшись, представил свои доводы против такого решения. Я объяснил, что вижу себя разработчиком, создателем напылительного оборудования для родной микроэлектроники, готовлюсь к защите кандидатской диссертации. «Да и руководство лаборатории меня не отпускает», продолжил я, сам не очень веря в сказанное. Руководитель нашей лаборатории В. Е. Минайчев был очень мягким человеком и представить его, спорящим с В. Суховерковым по поводу меня, было трудно. Оппонент выслушал меня достаточно внимательно, но по его внешнему виду я мог сделать заключение, что он был готов к моим возражениям. «Ну, во-первых, мы направляем вас на работу в комитет не на всё время вашей трудовой деятельности, а на один год, до следующего отчётно-выборного собрания (т.е. до конца 1978 года). А во-вторых, место в лаборатории останется за вами. Де юре вы останетесь инженером 1-ой категории, а де факто будете работать в комитете, а с кандидатской будем помогать."-заверил он. Тогда это называлось — быть «подснежником». Работать в одном месте, а числиться в другом.
Здесь следует отметить, что при устройстве на работу я получил должность инженера 2-ой категории с окладом 90 руб. Через год мне повысили зарплату до 100 руб. в рамках той же категории. Инженер 1-ой категории получал зарплату 120−140 руб. Это несомненно было повышением.
Выходя из кабинета, я обернулся и спросил В. Суховеркова: «А если я откажусь?». «Попробуйте», — парировал он. «Но я бы вам этого не советовал», — прозвучало как приговор.
Дома я, естественно, посоветовался, по поводу сделанного мне предложения, с папой. Ответ его был лаконичным: «Ссориться с Парткомом не самый лучший вариант, но решение принимать тебе.» И я его принял, круто поменяв свою судьбу. А прежде всего род свой трудовой деятельности.
В середине 70-х в руководящих кадрах комсомольской организации НИИТМ происходила серьёзная ротация. В конце 1976 года в райком перешёл мой друг, в 1975—1977 годах ушли и два секретаря комитета ВЛКСМ. Александр Дмитренко также перешёл в райком комсомола, а Владимир Носов стал освобождённым заместителем секретаря Парткома предприятия по идеологии. К такому повороту событий никто серьёзно не готовился и поэтому образовался «кадровый вакуум». Был экстренно подготовлен список потенциальных кандидатов на освободившиеся должности. Меня в этом списке не было. Из предложенного перечня Партком (и как же без него) отобрал только одного человека. Им был Володя Гастренко. Ему предложили баллотироваться на пост секретаря комитета ВЛКСМ, и он согласился. Зама найти ему так и не удалось, а время поджимало. И тут вспомнили про меня.
И вот, в одно прекрасное утро к моему рабочему столу, за которым я творил свои «бессмертные» проекты, воплощая их в чертежи, а позднее в металл, торопливой походкой подошёл явно встревоженный начальник лаборатории и грозно спросил: «Ты что натворил? Тебя срочно требует Секретарь парткома». И не успел я ответить, как он добавил: «Ну ничего, мы тебя в обиду не дадим.» Это конечно обнадёживало.
Дорога от нашей лаборатории до Парткома занимала, спокойным шагом, где-то 7−8 минут. Тогда у меня время движения, как оказалось на встречу моей судьбе, заняло не менее 20. Зная ситуацию изнутри, я прекрасно понимал зачем меня хочет видеть партийный руководитель. Поэтому по дороге я пытался сосредоточиться, судорожно ища аргументы, позволившие бы мне убедить моего оппонента в обоснованности моего отказа от освобожденной работы в комитете ВЛКСМ. Открывая дверь в партийный комитет, я, как мне казалось тогда, был готов к «круговой обороне».
Помещение Парткома состояло из трёх комнат — приёмная, кабинет Секретаря и небольшой кабинет двух его замов. Секретарша встретила меня с нескрываемым раздражением. «Где вы были? Вас ждут уже пол часа.», говорила она, звоня В. Суховеркову, а именно так звали нашего секретаря парткома, по селекторной связи. «Пусть заходит», услышал я голос моего будущего собеседника. Я повиновался.
Открывая дверь к любому «уважаемому» номенклатурному работнику, посетитель не входил сразу в кабинет, он попадал в тамбур, небольшое пространство между двумя дверями. И только открыв вторую из них он мог попасть непосредственно в кабинет. Величина тамбура зависела от величины и значимости самого руководителя. У Советника по экономическим вопросам при Посольстве СССР в Польше, например, в аппарате которого я работал в середине 80-х, тамбур вмещал в себя и небольшую кухню.
И вот обе двери открыты, и я оказываюсь в самом конце длинного стола, который другим концом упирается в противоположную стену помещения. За этим столом проходили заседания Парткома. Справа от него располагался внушительных размеров стол самого В. Суховеркова. «Присаживайтесь», — сказал он тоном, не терпящим возражений. Я присел. «Наверно вы знаете, Александр Генрихович, что в нашей комсомольской организации сложилась трудная кадровая ситуация», сообщил он и не дожидаясь моего ответа, продолжил: «Партийный комитет, рассмотрев эту ситуацию, принял решение укрепить состав освобождённых работников комитета ВЛКСМ, направив туда молодого члена КПСС. Выбор пал на вас. Что вы об этом думаете, товарищ Алексеев?» Товарищ Алексеев поёжился, но собравшись, представил свои доводы против такого решения. Я объяснил, что вижу себя разработчиком, создателем напылительного оборудования для родной микроэлектроники, готовлюсь к защите кандидатской диссертации. «Да и руководство лаборатории меня не отпускает», продолжил я, сам не очень веря в сказанное. Руководитель нашей лаборатории В. Е. Минайчев был очень мягким человеком и представить его, спорящим с В. Суховерковым по поводу меня, было трудно. Оппонент выслушал меня достаточно внимательно, но по его внешнему виду я мог сделать заключение, что он был готов к моим возражениям. «Ну, во-первых, мы направляем вас на работу в комитет не на всё время вашей трудовой деятельности, а на один год, до следующего отчётно-выборного собрания (т.е. до конца 1978 года). А во-вторых, место в лаборатории останется за вами. Де юре вы останетесь инженером 1-ой категории, а де факто будете работать в комитете, а с кандидатской будем помогать."-заверил он. Тогда это называлось — быть «подснежником». Работать в одном месте, а числиться в другом.
Здесь следует отметить, что при устройстве на работу я получил должность инженера 2-ой категории с окладом 90 руб. Через год мне повысили зарплату до 100 руб. в рамках той же категории. Инженер 1-ой категории получал зарплату 120−140 руб. Это несомненно было повышением.
Выходя из кабинета, я обернулся и спросил В. Суховеркова: «А если я откажусь?». «Попробуйте», — парировал он. «Но я бы вам этого не советовал», — прозвучало как приговор.
Дома я, естественно, посоветовался, по поводу сделанного мне предложения, с папой. Ответ его был лаконичным: «Ссориться с Парткомом не самый лучший вариант, но решение принимать тебе.» И я его принял, круто поменяв свою судьбу. А прежде всего род свой трудовой деятельности.
Эпохальное событие
В октябре 1977 года на отчетно-выборной конференции комсомольской организации НИИТМ и завода Элион я был повторно делегирован в состав комитета ВЛКСМ предприятия. А на первом заседании нового комитета был единогласно избран заместителем секретаря ВЛКСМ по организационной работе. И так я стал освобожденным комсомольским функционером. А моим рабочим местом стал стол, который год назад освободил мой друг Леонид Совцов. «Мышеловка захлопнулась». Весь конец 1977 и начало 1978 года я входил в курс дел и осваивал новый вид моей трудовой деятельности. Следует сказать, что моя адаптация шла достаточно успешно и уже в конце первого квартала 1978 года я чувствовал себя в своем кресле вполне уверенно. И в этой уверенности, несомненно, основную роль играл опыт, приобретенный мной на разных этапах моей комсомольской биографии. Как мне кажется сейчас, я был на своем месте. Такого же мнения, я полагаю, было и руководство нашей партийной организации. Я делаю такой вывод потому, что, когда к середине 1978 года представители РК ВЛКСМ стали всё чаще высказывать недовольство работой нашей комсомольской организации в целом и деятельностью Секретаря комитета — Володи Гостренко в частности, я вновь оказался на приёме у Секретаря парткома, где мне было доведено до сведения, что есть мнение предложить комитету ВЛКСМ принять решение об освобождении т. Гостренко В. от должности Секретаря ВЛКСМ предприятия с назначением на эту должность Вас т. Алексеев.
Я понимал, что, давая согласие на это действо, я практически ставлю крест на своей инженерной карьере. До новой отчетно-выборной компании оставалось менее полугода и соглашаясь с предложением Парткома, я автоматически пролонгирую свою работу в комитете ВЛКСМ на должности секретаря на следующий 1979 год. И вновь надо было принимать непростое решение. И вновь я его принял в пользу комсомола.
Это решение не пришло просто. И здесь важно отметить, что на этот шаг повлияла, в том числе, одна важная информация, полученная мной в это время. Она помогла мне кардинально изменить мои профессиональные ориентиры и наметить цели на будущее.
Информацию эту принесла мне «сорока на хвосте», а именно мой друг Лёня Совцов, в это время уже активно работающий на должности второго секретаря РК ВЛКСМ под началом Александра Дмитренко, о котором я уже упоминал ранее. Так вот оказалось, что Дмитренко после своей секретарской каденции планирует пойти получать второе образование во Всесоюзную Академию внешней торговли (ВАВТ). Немного зная Александра, я не сомневался, что этот выбор был сделан им осознано, после тщательного анализа всех других возможных карьерных ходов. Вот почему услышанное заставило меня задаться вопросом: «Что такое ВАВТ?» Как видите, ещё не вступив в должность секретаря, я уже планировал будущие карьерные шаги.
И здесь, дорогой мой Читатель, я позволю себе небольшое лирическое отступление. Дело в том, что в 70-е годы прошлого столетия, а именно о них и идёт речь, возможность выезда за рубеж была крайне ограничена. Единственный способ, который мог бы позволить увидеть мир, ну конечно кроме туристической поездки — это работа заграницей. И многие амбициозные молодые люди того времени мечтали о такой возможности. В их числе был и Ваш покорный слуга. И не буду скрывать, что в аббревиатуре ВАВТ меня прежде всего привлекло словосочетание — внешняя торговля. Для меня уже тогда было ясно, что практически единственный шанс реализовать мою мечту поработать за границей — это окончание ВАВТ. Теоретически, конечно, имелась вероятность поступления на работу в одну из внешнеторговых организаций СССР без окончания Академии, но проведя «разведку боем» я быстро осознал, что эта вероятность стремительно стремится к нулю.
Важно также отметить, что выезд на работу заграницу давал ещё один значительный бонус, а именно, большие финансовые возможности. А достижение финансовой независимости, а потом и финансового благополучия, всегда являлось моей приоритетной задачей на всём протяжении жизни. Ну и конечно была ещё одна очень весомая причина поступления в Академию — это желание учиться и получить ещё одно высшее образование. Но вернёмся к ВАВТ.
Я начал наводить справки. И выяснилось вот что. ВАВТ была в тот период времени элитным высшим учебным заведением СССР. Достаточно сказать, что подать документы в экзаменационную комиссию Академии абитуриенту с улицы, — было невозможно. Для того, чтобы быть допущенным к экзаменам необходимо было соответствовать определенным требованиям. А именно:
Всё это было необходимым, но далеко не достаточным условием. Главное, — абитуриент должен был иметь своего лоббиста, который внесёт его в список «избранных», а именно, допущенных к получению разрешения на подготовку к сдаче экзаменов в Академию. Во как! Но вернёмся в 1978 год.
И так, «жребий был брошен» и, поговорив с Володей Гостренко и поняв, что он уже знаком с решением Парткома и смирился с ним, я дал согласие стать секретарём комсомольской организации НИИТМ и завода Элион. А эта организация в то время насчитывала чуть менее 1500 членов.
Следует особо отметить, что это согласие я дал при одном условии, что на моё место будет утвержден Марк Криворучко.
Да, как я уже не раз упоминал, мне везло на знакомства с неординарными и интересными людьми. Одним из таких людей был и, к счастью, является Марк. Он обладает целым рядом достоинств, которые и сегодня позволяют ему успешно реализовывать себя. Мне же прежде всего импонируют такие его личные качества, как организаторские способности, ответственность, исполнительская дисциплина, умение работать в команде, коммуникабельность и такое, особенно ценное на мой взгляд качество, как способность наработки на результат.
В комитете мы проработали бок о бок практически два года, которые оставили у меня самые теплые воспоминания. В жизни судьба ещё несколько раз сводила нас вместе. А в начале 2000-х в очень непростой период моей трудовой деятельности, когда я практически сидел без дела, именно благодаря Марку и с его помощью я устроился на работу в Концерн РИО. И за это я ему премного благодарен. Но всё это будет, а пока …
На очередном заседании комитета ВЛКСМ предприятия В. Гостренко был освобожден, а я утверждён в должности секретаря. И в этот момент на моей инженерной карьере практически был поставлен крест. Жалею ли я об этом сегодня? Скорее нет, чем да.
Я понимал, что, давая согласие на это действо, я практически ставлю крест на своей инженерной карьере. До новой отчетно-выборной компании оставалось менее полугода и соглашаясь с предложением Парткома, я автоматически пролонгирую свою работу в комитете ВЛКСМ на должности секретаря на следующий 1979 год. И вновь надо было принимать непростое решение. И вновь я его принял в пользу комсомола.
Это решение не пришло просто. И здесь важно отметить, что на этот шаг повлияла, в том числе, одна важная информация, полученная мной в это время. Она помогла мне кардинально изменить мои профессиональные ориентиры и наметить цели на будущее.
Информацию эту принесла мне «сорока на хвосте», а именно мой друг Лёня Совцов, в это время уже активно работающий на должности второго секретаря РК ВЛКСМ под началом Александра Дмитренко, о котором я уже упоминал ранее. Так вот оказалось, что Дмитренко после своей секретарской каденции планирует пойти получать второе образование во Всесоюзную Академию внешней торговли (ВАВТ). Немного зная Александра, я не сомневался, что этот выбор был сделан им осознано, после тщательного анализа всех других возможных карьерных ходов. Вот почему услышанное заставило меня задаться вопросом: «Что такое ВАВТ?» Как видите, ещё не вступив в должность секретаря, я уже планировал будущие карьерные шаги.
И здесь, дорогой мой Читатель, я позволю себе небольшое лирическое отступление. Дело в том, что в 70-е годы прошлого столетия, а именно о них и идёт речь, возможность выезда за рубеж была крайне ограничена. Единственный способ, который мог бы позволить увидеть мир, ну конечно кроме туристической поездки — это работа заграницей. И многие амбициозные молодые люди того времени мечтали о такой возможности. В их числе был и Ваш покорный слуга. И не буду скрывать, что в аббревиатуре ВАВТ меня прежде всего привлекло словосочетание — внешняя торговля. Для меня уже тогда было ясно, что практически единственный шанс реализовать мою мечту поработать за границей — это окончание ВАВТ. Теоретически, конечно, имелась вероятность поступления на работу в одну из внешнеторговых организаций СССР без окончания Академии, но проведя «разведку боем» я быстро осознал, что эта вероятность стремительно стремится к нулю.
Важно также отметить, что выезд на работу заграницу давал ещё один значительный бонус, а именно, большие финансовые возможности. А достижение финансовой независимости, а потом и финансового благополучия, всегда являлось моей приоритетной задачей на всём протяжении жизни. Ну и конечно была ещё одна очень весомая причина поступления в Академию — это желание учиться и получить ещё одно высшее образование. Но вернёмся к ВАВТ.
Я начал наводить справки. И выяснилось вот что. ВАВТ была в тот период времени элитным высшим учебным заведением СССР. Достаточно сказать, что подать документы в экзаменационную комиссию Академии абитуриенту с улицы, — было невозможно. Для того, чтобы быть допущенным к экзаменам необходимо было соответствовать определенным требованиям. А именно:
- иметь высшее техническое образование,
- отработать по специальности не менее 3-х лет,
- быть членом КПСС,
- получить направление на учебу от «родного» предприятия,
- подтвердить это направление в райкоме КПСС и утвердить характеристику для поступления на Бюро Р К КПСС,
- пройти медицинскую комиссию в поликлинике ВАВТ.
Всё это было необходимым, но далеко не достаточным условием. Главное, — абитуриент должен был иметь своего лоббиста, который внесёт его в список «избранных», а именно, допущенных к получению разрешения на подготовку к сдаче экзаменов в Академию. Во как! Но вернёмся в 1978 год.
И так, «жребий был брошен» и, поговорив с Володей Гостренко и поняв, что он уже знаком с решением Парткома и смирился с ним, я дал согласие стать секретарём комсомольской организации НИИТМ и завода Элион. А эта организация в то время насчитывала чуть менее 1500 членов.
Следует особо отметить, что это согласие я дал при одном условии, что на моё место будет утвержден Марк Криворучко.
Да, как я уже не раз упоминал, мне везло на знакомства с неординарными и интересными людьми. Одним из таких людей был и, к счастью, является Марк. Он обладает целым рядом достоинств, которые и сегодня позволяют ему успешно реализовывать себя. Мне же прежде всего импонируют такие его личные качества, как организаторские способности, ответственность, исполнительская дисциплина, умение работать в команде, коммуникабельность и такое, особенно ценное на мой взгляд качество, как способность наработки на результат.
В комитете мы проработали бок о бок практически два года, которые оставили у меня самые теплые воспоминания. В жизни судьба ещё несколько раз сводила нас вместе. А в начале 2000-х в очень непростой период моей трудовой деятельности, когда я практически сидел без дела, именно благодаря Марку и с его помощью я устроился на работу в Концерн РИО. И за это я ему премного благодарен. Но всё это будет, а пока …
На очередном заседании комитета ВЛКСМ предприятия В. Гостренко был освобожден, а я утверждён в должности секретаря. И в этот момент на моей инженерной карьере практически был поставлен крест. Жалею ли я об этом сегодня? Скорее нет, чем да.